— Меньшее?! — впервые за все время общения с казаком Дмитрий вышел из себя. — Да мне теперь до скончания века не оправдаться перед Воеводой! Он ведь как мыслит? Сбежал боярин из-под стражи — значит, повинен! Да если бы речь обо мне одном шла! Воевода готовит обвинение против Москвы, а отвести от нее удар может лишь признание Волкича в том, кто истинно наказал ему убить Корибута!
Ужели мыслите, что я об одном себе пекусь? Сколько веков литвины с московитами кровь друг другу пускали! Реки, наполняясь той кровью, из берегов выходили! И вот теперь, когда забрезжила надежда на крепкий мир, кто-то вновь хочет поссорить наши державы!
Ведаю, что не питаете вы любви к польской шляхте, да и московскую знать вам любить не за что. Но разве о них речь?
Война сметет тысячи христианских жизней, и большая часть погибших будет не панами и боярами, а простыми бедняками! Если вы, потерявшие на войне жен и детей, того уразуметь не сможете, то кто же тогда поймет?
Бутурлин умолк, яростно тряхнув русой головой, и в схроне воцарилась гнетущая тишина. Слышно было лишь, как потрескивают в костре сучья.
Устало склонив голову, Газда ворошил золу сломанной веткой и, казалось, чуть слышно напевал какую-то тягучую, грустную песню. Ему больно было сознавать, что, пытаясь уберечь друга от расправы, он навлек на него новые беды.
Да, теперь Дмитрию трудно будет доказать свою невиновность Воеводе. И со своим Князем ему будет нелегко говорить, если он доберется до Московии.
Едва ли Московский Владыка поверит, что Бутурлин бежал из Самбора по наущению какого-то беглого разбойника. Спасти боярина могло лишь одно — поимка убийцы Корибута, который бы выдал устроителей резни на заставе.
Газда хорошо разумел это. К тому же, московит был прав: начнись между Унией и Москвой война, сотни весей сгорят в огне пожарищ и тысячи невинных душ сложат головы во время осад, приступов и битв. Совесть Газды, всегда несговорчивая, вновь властно напомнила о себе.
— Ладно, брат москаль, — принял он, наконец, решение, — так и быть, выйду с тобой на ловлю Волка! Только обещать ничего не могу. Один бес знает, где сей зверь схоронился. Может статься, его уже след простыл…
— Может, и не простыл… — подал голос рассудительный Тур. — Пока вокруг леса рыщет Самборская стража, он будет тихо сидеть в своей берлоге. Если отыскать то место да нагрянуть нежданно, может, и удастся взять в полон зверя…
— Ты знаешь, где его искать? — с надеждой поднял на него глаза Дмитрий.
— Я — нет, — покачал седым чубом казак, — но есть люди, коим Старый Бор ведом лучше моего. Если кто и сможет выследить беглого татя, то лишь одни они. Не знаю, правда, согласятся ли сии люди тебе помочь, боярин, но попробую их уговорить. Поутру мы к ним поедем…
— Вы что же, братья, решили на поводу у москаля идти?! — взъярился вдруг Чуприна. — Или мало вам тех бед, что он уже на вас навлек?!
— На меня он пока не навлек никакой беды, — пожал плечами Тур, — да и на тебя тоже. Если затея ловить Волка тебе не по сердцу, оставайся здесь, сторожи схрон до нашего возвращения. Неволить тебя мы не будем!
— Да как же так! — вспыхнул оскорбленный в самых святых чувствах Чуприна. — Вы головой рисковать будете, а я в схроне отсиживаться?!
Да пусть меня черти железными кольями побьют и шкуру с живого снимут, если я вас наедине с сим московским змеем оставлю! Ему ведь только того и нужно, чтобы вы без присмотра остались и некому было вас от опасности уберечь! Но я, назло ему, пойду с вами, побратимы, и не дам завести вас в западню!
— Слышишь, москаль? Я буду приглядывать за тобой, и если что не так!.. — Чуприна вскочил с места и, грозно сверкая глазами, обнажил до половины свою саблю.
В иное время за такие речи Дмитрий бы посек оскорбителя в капусту, но сейчас, когда его занимали более важные вещи, чем собственная честь, пропустил слова Чуприны мимо ушей. Постояв немного с полуобнаженной саблей, Чуприна понял, что выглядит глупо, и, нехотя вогнав клинок в ножны, опустился на свое место у костра.
— Все, угомонись! — устало махнул рукой Газда. — Не сердись на него, Дмитрий. Чуприна порой такое творит, что ни в какие ворота не входит, но казак он добрый, и в бою — верный товарищ.
А что ты ему не по нраву, так на то есть причина: он всех господ не любит, откуда бы родом они ни были. До того, как в казаки податься, он был холопом у одного заможного пана. Много добра от господ повидал — места живого на спине не осталось!