В этом году не срослось: Николька захворал, со спиной слег, а зима нагрянула быстрее, чем я ожидала. Не успела помочь ему. Да и он мне.
Старушки да дедушки на другом хуторе все живут. Далеко до них ходить. Нет помощи, кроме ветра да стужи. Что я теперь одна совсем останусь? До весны ведь целая вечность. В этом году зима началась слишком рано: ударила в бубен злой и решила в конце октября заступить на порог. А у меня еще столько всего недоделано.
Пойду, высоко задирая ноги и слезы глотая. Снег тугой, будто вата, но не греет, а силы пьет. Теплые ладони на талии почувствую, даже через тулуп толстый. Гляну в темные глаза гостя и задумаюсь: стоит ли жизнь Семена жизни моего Грома?
– Мне девятнадцать давно, – сипло получится говорить из-за холода мерзкого и слез, что в горле, как шерсти комок.
Глянет незваный недоверчиво и снег с моего лица уберет, царапая кожу пальцами. Раскраснеется, пар из его рта и носа пойдет. Губы строгие в уголках задрожат. Застыну взглядом, будто прилипнув. Нить алая завьется промеж нас, негодница. Ножниц нет под рукой. Разрезать бы, а то привяжется намертво.
Выдохну, глядя исподлобья. Мрак уже воронье крыло перед глазами распахивает: сейчас заберет в свои объятия мерзкие. Потянусь рукой, чтобы Семена коснуться. Последняя капля силы выскользнет с пальцев и серебряной бусинкой скатится по его щеке да скулам широким. Семен приоткроет рот, чтобы сказать что-то, а она шустрая. Прыг! И оторвется от меня. Его частью станет.
– Дороги нет. Куда идти, малявка?
Я оглянусь на молоко снежное, держась за кашемир мягкий. Приятный. Вьюга немного приутихнет, но снег с неба еще валит, бабочек-капустниц напоминая. Красиво, как в сказке. А в сердце черная пустота разрастется. Потянет меня к земле, на мягкий, как пух, ковер. Укроет меня одеялом ледяным. Ласково так, нежно, заманив в холодные объятия. Сдавит ладошами студеными и выжмет последний вздох.
Хруст снега запоет тихую песню: «Зря пошла. Зря спасла. Зря жизнь потратила».
6
Проснусь от глухих шагов в горнице. Скрипнет половица вдалеке. То бабуля встала раньше солнышка и уже хлопочет у печи. Дрова затрещат, теплый дух по дому пуская.
Я закутаюсь в одеяло. Темно еще за окном: звезды заглянут в комнату сквозь стекло. Полярная душенькая моргнет, будто дружка, а я потянусь и зевну. Сладко так и спокойно. Но приснилось же жуткое, непутевой. Аж мороз по коже. Потру плечи, прогоняя морок.
– Ба, – позову, а сама глаза прищурю. Сквозь тень ресниц увижу, как подойдет ко мне родимая. Ласково скажу: – Бабушка, напеки пирогов с тыквою, как я люблю.
А она промолчит. Усмехнется только.
«Не сшивай любовные дела», – зашепчет и теплой ладошкой погладит по волосам.
Я распахну глаза. Упрусь взглядом в черный, глубокий взгляд незнакомца, как колодец бездонный и челку светлую, словно корку хлеба, что из печи вынули. Семен?
– Как ты? Есть хочешь? Я тут похозяйничал, пока ты отдыхала.
Помотаю головой. Кудри рассыплются, голые плечи укрывая. Раздевал? Трогал? Ой, беда.
Отвернется.
– Надолго застряли мы в этой глуши. Снега навалило по горло. Я двор прочистил, но выезда нет. До машины не добраться. Мне придется пока у тебя побыть. Разрешишь?
– Куда тебя денешь? Зачем приходил-то? – тихо скажу.
– Неважно, – ответит он ласково.
А я зубы стисну, чтобы не закричать. Грома невыносимо жаль. Царапнет в груди, не унять мне боль. И все тот же вопрос: какую цену заплатила за помощь нежданному. Стоит ли он ее или нет?
– Ты выздоравливай, а то температурила всю ночь. Пришлось тебя раздеть и обтирать холодной водой. Я выйду. Одевайся, – незваный поднимется да застынет около кровати, спину ссутулив.
И пока он стоит, я его во все глаза разгляжу. Волосы светлые, будто поле пшеничное перед покосом. Короткие, торчат, как маслом смазанные, блестят. Спина обнаженная и крепкая. Точеная. Будто нарисовал кто.
Нить алая снова завьется и в сердце мое с иглой войдет. Беда-а-а…
– Ты и правда ведьма, или это все выдумки? – скажет из-за плеча и глазами черными сверкнет. Тревожно так на душе станет от его взгляда.
– Что могу – делаю, – сипло брошу, а сама в одеяло закутаюсь, чтобы тело мое нагое не увидел. Хватит того, что без памяти лежала и не ведала, что творил тут. Как представлю, что прикасался руками теплыми, ладонями крупными, пальцами ловкими меня в дрожь бросит и качать начнет. Ведьмой назвал, и в глазах, вижу, страх плещется. Не полюбит ведь никогда. Пойду я по ледяному краю, сорвусь в пропасть – никто не спасет.
Тошнота растечется жаром по горлу. Закашляюсь и согнусь пополам, пытаясь бурю в душе унять. Предупреждали меня духи не ввязываться. Да я же глупая и непутевая. Без бабушки пропаду ведь. Но что теперь делать-то?