Гость поспешит и присядет рядом. Не почувствует вязи, что опутала нас. Не увидит ее. Повезло ему.
– Держи. Воды попей, – к губам чашку приложит и придержит осторожно. И дальше говорит. Голос теплый такой, от его дребезжания глаза закрыть хочется. Будто не говорит, а по щеке гладит: – Я не врач, лечить не умею. Давай скорую вызовем? Есть у вас тут откуда звонить? Мой мобильный в машине остался. Я за день даже со двора выйти не смог. Замело. Ну и глушь! Адела, как ты тут одна живешь?
– Не приедет никто. Весны ждать надобно, – отвечу и пригублю нагретой воды. Осторожно несколько глотков сделаю, а потом всю чашку выпью. Не напиться мне. Не совладать с собой. Теперь не воды хотеться будет, а…
Сглотну и взгляну исподлобья на Семена. Ресницы пышные, губы тонкие, да бусы зубов белых. Улыбнется робко, а мне кинжал в сердце вонзится. Дырка за дыркой появляется. И ниточка красная – все штопает и штопает, дышать не дает. Зачем ты приехал на мою беду, черноокий?
И язык не повернется сказать, чтобы уходил. В плену у зимы-злодейки мы теперь.
– Да неужели нет выезда? Что-то слабо мне верится. Давай, – потянется за чашкой. – И как теперь быть?
– Знал куда ехал. Что с меня спрашиваешь? – рассержусь и оттолкну его руку. – Спасибо, что в сугробе не оставил.
На себя разозлюсь, не на него. Он лишь улыбнется в ответ. Понятливый.
– Ты всегда такая дикая или только, когда болеешь?
Засмеется мягко. Ему смешно, а мне на стену полезть захочется. Только бы не увязалась ниточка, только бы успеть оторвать. А она запульсирует, засветится. Между нами паутину сплетет. И я, непутевая мошка, уже попалась.
Грома милого вспомню и слезы не удержу. Чашку сдавлю ладонями и протяну гостю. Зря. Семен потянется неловко и прикоснется к пальцам, не заметив. А мне током ударит, будто к оголенным проводам прикоснулась. Вязь колыхнется и багрянцем разольется на моей груди. Руками прикрою сплетение, да знаю, что только я эти нити вижу.
Что я сделала не так? За что мне это испытание?
Сердце кровью обольется. Уходи, гость нежданный. Горе мне принес в дом. Была я одна да свободна, а теперь одинока, в клетке, и разорвана. Лоскуты от души остались. И треплет их не ветром, а дыханием его теплым. Что по щеке скользнет, когда склонится чашку на тумбу ставить.
– Уходи… – прошепчу, а сама под одеяло спрячусь. Не уймется боль, не сошьется сердце. Только дальше затрещит по швам, и новые стежки проявляются от его прикосновения. Колючего, хоть и невесомого. Алым цветом, лепестками кровавыми на плечо лягут, в меня врастают. Как семена невиданных цветов. Даже из-под одеяла, во мраке, вижу, как пионы и розы из бутонов роскошными цветами выходят. Бежать надо от незваного.
– Я бы ушел. Но куда? – скажет и погладит плечо сквозь одеяло. – Ты голодная. Давай я тебе что-нибудь принесу? Я нашел в морозилке мясо и овощи в погребе. Пришлось похозяйничать. Запаслась ты недурно, – услышу из-под одеяла улыбку в его голосе. Пусть берет что хочет, только меня не трогает.
Долго сидит молча, а потом как секачом полоснет:
– Прости, что твой пес погиб из-за меня! – встанет и к дверям пойдет. – Зря я приехал, знаю, но дернуло что-то. О тебе люди хорошо говорили. Будто ты всесильная, но… – напряженно выдохнет. – Но ты же малышка совсем. Чем ты мне поможешь? Дождемся оттепели, я сразу уеду.
Как же! Дождешься ее теперь!
Выползу из-под теплого укрытия, глазами с ним встречусь и кивну. Буду осторожной. Тут, главное, отпустить его вовремя и не привязать к себе слишком. Не моя он судьба, не моя.
– Влюбился я, – бросит он неожиданно. И жалобно так посмотрит в глаза мои. Утону в его озерах черных. Не выплыву. Колет невидима иголка в сердце, не останавливается. Согнуться хочется, да стыдно жалкой показаться. И так расхворалась.
По телу изморозь рассыплется, как бисер мелкий. Сожмусь, как лилия водная на ночь под воду, спрячусь. Не обо мне речь. О другой.
– Я не сшиваю дела любовные, – скажу голосом пропавшим.
Он отмахнется и, развернувшись, через плечо швырнет:
– А говорили, что всесильная.
7
Выйдет и шумно дверью хлопнет. Мне покажется, что в голове что-то треснет-надорвется. Сердце защемит и заколотится. Бабушка, родненькая, спаси и сохрани! Как же эту нить оборвать, когда идти не могу?
Долго не приходит нежданный. Слышу, как грохает что-то на улице: дрова колет, небось.
Я с кровати сползу и в коридор пойду, руками нащупывая опору. Нужно смыть с себя жар, что виски сдавливает и глаза высушивает. Вдохну и раскашляюсь. Пить вновь захочется, во рту, будто огонь всполохнет. И качнет меня, точно пьяную.