Как до ванной комнаты дойду, не знаю. Темнота польется перед глазами и вспыхнет огненно-красными пятнами. Надобно одежду липкую да мокрую сбросить и смыть с себя болезнь. Но силы закончатся. Совсем. Едва ноги переставлю, мир перед глазами волнами пойдет. Цепко прихватила горячка. Не отпустит за просто так – надо иглу в руки брать. Зашивать хворь ненавистную.
– Что ты делаешь? – выдохнет за спиной Семен и за талию схватит. – Тебе нельзя вставать. Температура же, – его дыхание по шее, как кипяток за шиворот потечет.
– Ты зачем меня трогал? – зарычу, да только на это сил и хватит. Рухну в его объятия, как береза топором срубленная.
Замнется гость и сквозь зубы проговорит:
– Ты была горячая, как чайник. Пришлось обтирать холодной водой. Я же не врач и лекарств не нашел. Ни аспирина, ни парацетамола. Не волнуйся, – он замнется внезапно, – я ничего не видел. Не смотрел. Мала ты слишком, – скажет Семен, а у меня дрожь по телу, как горох посыплется.
– Отпусти-и-и…
– Я-то отпущу, но ты же грохнешься, малявка, – засмеется он и поведет в ванную. – Давай, помогу.
Я мотну головой, а темень перед глазами запляшет, будто под пуховое бабушкино одеяло спрячусь. Только услышу голос нежданного и запах свежий. Хвойный, с нотой тертой древесины. Это и удержит на грани бытия.
Оставит меня Семен, сказав, что будет стоять под дверью и ждать пока я умоюсь. А мне стыдно признаться, что сил нет ни сесть, ни встать. С горем пополам ополоснусь, зубами цокая и ледяными пальцами за край ванны цепляясь. Даже не задумаюсь, что гость в доме натопил и воды в бак набрал. Не растерялся, будто не я хозяйка, а он. А мне тепло в сердце станет от этих маленьких забот.
Не смогу поднять ноги и выползти назад. Потяну край махрового полотенца, но не удержусь. Голову накренит, и ноги в сторону уйдут. Грохнусь так, что кости затрещат, да в голове разом возникнет темнота и щелчки появятся, будто кузнечики завелись.
– Адела! – ринется Семен ко мне, распахнув дверь. Я уже не смогу противиться. Сил нет ни оттолкнуть его, ни сказать, чтобы не касался. Только и увижу, как сквозь темное полотно алая нить летит. Иголочка в шкафу почивает, а меня судьба с тем, кто не полюбит, сшивает.
Была бы в здравии оторвала бы, но не ведаю что делаю и что говорю. Совсем голову помутило.
– Уезжай, нежданный… Нельзя тебе, – вдохну воздух колючий, захлебнусь-закашляюсь и на Семена навалюсь. Пахнет он так, что щекочет в носу. Приятно и сладко. – Бабушка… уведи его от меня, отверни…
– Бредишь, – скажет он и на кровать уложит осторожно. – Не засыпай. Тебе нужно немного поесть.
– Не хочу, – прошепчу обессиленно и во мрак приятый провалюсь.
***
Пройдет день, а за ним неделя, и еще две. Вон уж конец ноября скоро за шиворот насыплется. Не умолкает вьюга, и мне легче не становится – в груди камнем хворь стоит и будто сроднилась со мной.
Днем повеселится зима, наиграется, а к вечеру отдыхать идет. Кучугуры под окна подбираются, а сугробы во дворе на белый лабиринт похожи. Где-то там во льду охладевший друг мой лежит, и похоронить нет возможности.
Возьмусь я свитер вязать для Семена. Нить сама в руки попросится. Толстая, мягкая да крученая, и белая, как снег за окном. И за день-другой уже почти закончу. Останется только швы боковые крючком связать да нитки спрятать. Надеюсь, что примет он подарок. Не загордится.
Он же, как приехал, в чем был в том и ходил. У меня отродясь мужской одежды в доме не было. Только фуфайка Николькина осталась, когда помогать приходил. И та на Семена мала очень. Но не в пальто же выходить снег чистить да дрова рубить? И как бы я выжила, если бы не он? Но и не заболела бы так. Ох, непутевые оба.
Расхвораюсь я совсем. Жар на вечер нагонит и силы все заберет, а в груди пламя запляшет, будто я полынь вместо чая с малиной выпью.
Игла все это время молчит и из рук выпадает, сколько не пробую. Будто иссякла в ней сила волшебная. Не хочет меня лечить, не двигается, хоть волком вой. Вяжу, шью. Да все по мелочам. Бытовое и бездушное.
Семен хозяйский окажется. Дров нарубит, печь растопит, даже суп и борщ сварит, если я встать не могу. Только хлеб не получается у него. Не знает, как с дрожжевым тестом управляться. Лепешки на соде пек, пока я бревном лежала, а сегодня вот полегче будет – накручу булочек и хлеба сделаю пышного, не магазинного. Хотя сейчас не продается он. Всегда так: как холодный сезон заступает, машины к нам с товаром не приезжают. Только то, что с осени закупят, то и продают. Под весну пусто на прилавках, и пыль мыши хвостами гоняют. Потому мы привыкли запасаться всем заранее. Как бабка была со мной, всего в доме было в достатке, а теперь я поясок затянула, но живу-не жалуюсь. Мне хватает.