Соберусь с духом и выползу из-под одеяла. Сгоню дрожь мерзкую, колючую, да пот холодный со лба рукавом вытру. Нужно успеть пока Семена нет. Пошел он с санками на хутор соседний молочное взять и узнать нет ли связи с городом. Не стала пресекать его желание. Пусть идет да надеется. Знаю, что гору нашу не преодолеть никому: ни на санках, ни пешком, ни на самолете. Разве что сапоги-скороходы кто подарит. Да ведь сказки это!
Пока снег не сойдет – закрыт путь назад.
Слаба я стала, одни кости торчат. Лопатки, как крылья цыпленка. Волосы медово-русые скомкались, расчесаться не могу – нет сил руки поднять. Смотаю колтуны в узел и сползу с кровати. Кашляю, да хриплю, а когда совсем разойдусь на ладони кровь появится. Не скажу гостю, что худо мне. Не стану волновать. Только бы иголочка моя ожила. Тогда сама себе помогу. Обиделась она, что ли? Так повода не было. Я же запретное не вязала, любовное не сшивала. Что не так? А то что не своего суженого полюбила, так это никто не знает, где шишку набьет. Я же его к себе не заманиваю и силой не держу. В тюрьме мы с ним. В неволе. Ему плохо без той, другой, а мне рядом с ним, как полет в бездонье. Во мрак, вниз головой.
8
Из белого хлопка две простых широких рубахи сострочу. Машинку мне Николька привез еще до смерти бабушки. Но игла неживая в ней. Шьет-скрипит-стучит, и все. Тело прикроет тряпьем, но для души ничего не сделает. Не полечит недуг, не прибавит сил. Не могу успокоить я гостя нежданного. Тужит он, но молчит об этом. А в глазах вижу, как огонь жизни угасает. Жалко его до зубного скрежета, но и сама теперь едва дышу. Нить алая окрепла и так вплелась в наши судьбы, что мне уже не по силам разрезать. Нет таких ножниц на свете, что смогут любовь мою убить.
При Семене я глаз не поднимаю и молчать стараюсь. Не хочу сбивать его с пути намеченного. Вот бы зима в весну обратилась! Все отдала бы за это! А он общительный, внимания требует, а я все время, словно в угол забиваюсь. Так тяжело стало с ним находиться. Ведь каждое слово, каждый взгляд – стежок в моем сердце.
Во сне изредка приходит бабушка. Гладит меня по голове и шепчет надтреснуто, что коли не выгоню черноокого, выпьет он соки мои. Ни капли не останется. Но я не в силах душу загубить. Знаю, что если Семен ступит в сугробы высокие, чтобы уйти, я сама пропаду. За ним помчусь. Как Гром за мной, верный, пошел, зная, что смерть необратимую встретит.
Закончив с шитьем, расколочу воду теплую в полумыске и растворю кусочек дрожжей. Соли щепотку и муки побольше. Сыплю, сыплю пока не будет достаточно. Голова закружится внезапно. Закачает меня и к полу потянет.
Дверь отворится и Семен ко мне ринется.
– Ада! Как бы выжила здесь, если б я не приехал? – руки целует и в муку измазывается. Что с ним такое?
– Семен, отпусти-и-и, – умолять стану тихо, глаза спрятав.
– Давай помогу, – скажет, усадив к себе на колени. А меня в жар бросит. То ли от лихорадки, то ли от желания. Слабая и непутевая. И бесполезная.
– Не смогу помочь я тебе, незваный, – сипло проворчу, слушая, как сердце его в груди стучит. Густо-густо и часто-часто. – Умерла игла моя. Молчит и не хочет шить.
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – засмеется, горячие пальцы с моими переплетая. На губах муки след, будто крошка снежная. А в глазах темная ночь плещется. – Привез тебе молока и сыра. А еще мужики сказали, что до весны дороги нет отсюда. Но я рад. Как тебя, малявку, оставить в этой глуши?
Знает он о бабушке, знает, что одна я совсем. Говорили мы много, да толку-то? Все равно его сердце к другой привязано, ко мне лишь забота и опека. А я люблю его. Огненно-жарко, да так, что рядом с ним, как снежинка, таю, в пар превращаясь.
Сожмет мои пальцы, а я о его горячем теле думаю. Украдкой все эти дни смотрела, как трикотаж свой снимал, да в тазе полоскал и сушил около печки. А меня в дрожь бросало, как в снег с головой. Какой красивый он. Плечи крепкие, спина ровная, руки жилистые…
– Снова жар? Я антибиотики купил и витамины. Будем тебя лечить. Трактор уже дорогу к нам вычистил, так что… – умолкнет, шумно втягивая запах моих волос. Нить цвета спелой калины перед глазами побежит и обовьется вокруг груди, связывая нас. Но нельзя же!
– Спасибо, – отвечу, тесто месить продолжая. Только за Семена и держусь. Упаду, если встанет.
Месит со мной. Пальцы крупные, все комочки разобьют: тесто пышное будет, а булочки румяными.
Лепим их с яблоками и корицей. Болтаем непринужденно.
– Село у вас по-настоящему дикое, – скажет над ухом черноокий, колючей бородой висок щекоча. Отросла, пока у меня был. Бриться ведь нечем. – В центре на меня смотрели, как на экспонат. С таким недоверием и опасением. А когда сказал, что у тебя живу, один парень странно так качал головой. То ли да, то ли нет.