Он же, как приехал, в чем был в том и ходил. У меня отродясь мужской одежды в доме не было. Только фуфайка Николькина осталась, когда помогать приходил. И та на Семена мала очень. Но не в пальто же выходить снег чистить да дрова рубить? И как бы я выжила, если бы не он? Но и не заболела бы так. Ох, непутевые оба.
Расхвораюсь я совсем. Жар на вечер нагонит и силы все заберет, а в груди пламя запляшет, будто я полынь вместо чая с малиной выпью.
Игла все это время молчит и из рук выпадает, сколько не пробую. Будто иссякла в ней сила волшебная. Не хочет меня лечить, не двигается, хоть волком вой. Вяжу, шью. Да все по мелочам. Бытовое и бездушное.
Семен хозяйский окажется. Дров нарубит, печь растопит, даже суп и борщ сварит, если я встать не могу. Только хлеб не получается у него. Не знает, как с дрожжевым тестом управляться. Лепешки на соде пек, пока я бревном лежала, а сегодня вот полегче будет – накручу булочек и хлеба сделаю пышного, не магазинного. Хотя сейчас не продается он. Всегда так: как холодный сезон заступает, машины к нам с товаром не приезжают. Только то что с осени закупят, то и продают. Под весну пусто на прилавках и пыль мыши хвостами гоняют. Потому мы привыкли запасаться всем заранее. Как бабка была со мной, всего в доме было в достатке, а теперь я поясок затянула, но живу-не жалуюсь. Мне хватает.
Соберусь с духом и выползу из-под одеяла. Сгоню дрожь мерзкую, колючую, да пот холодный со лба рукавом вытру. Нужно успеть пока Семена нет. Пошел он с санками на хутор соседний молочное взять и узнать нет ли связи с городом. Не стала пресекать его желание. Пусть идет да надеется. Знаю, что гору нашу не преодолеть никому: ни на санках, ни пешком, ни на самолете. Разве что сапоги-скороходы кто подарит. Да ведь сказки это!
Пока снег не сойдет – закрыт путь назад.
Слаба я стала, одни кости торчат. Лопатки, как крылья цыпленка. Волосы медово-русые скомкались, расчесаться не могу – нет сил руки поднять. Смотаю колтуны в узел и сползу с кровати. Кашляю, да хриплю, а когда совсем разойдусь на ладони кровь появится. Не скажу гостю, что худо мне. Не стану волновать. Только бы иголочка моя ожила. Тогда сама себе помогу. Обиделась она, что ли? Так повода не было. Я же запретное не вязала, любовное не сшивала. Что не так? А то что не своего суженого полюбила, так это никто не знает, где шишку набьет. Я же его к себе не заманиваю и силой не держу. В тюрьме мы с ним. В неволе. Ему плохо без той, другой, а мне рядом с ним, как полет в бездонье. Во мрак, вниз головой.
Из белого хлопка две простых широких рубахи сострочу. Машинку мне Николька привез еще до смерти бабушки. Но игла неживая в ней. Шьет-скрипит-стучит и все. Тело прикроет тряпьем, но для души ничего не сделает. Не полечит недуг, не прибавит сил. Не могу успокоить я гостя нежданного. Тужит он, но молчит об этом. А в глазах вижу, как огонь жизни угасает. Жалко его до зубного скрежета, но и сама теперь едва дышу. Нить алая окрепла и так вплелась в наши судьбы, что мне уже не по силам разрезать. Нет таких ножниц на свете, что смогут любовь мою убить.
При Семене я глаз не поднимаю и молчать стараюсь. Не хочу сбивать его с пути намеченного. Вот бы зима в весну обратилась! Все отдала бы за это! А он общительный, внимания требует, а я все время, словно в угол забиваюсь. Так тяжело стало с ним находиться. Ведь каждое слово, каждый взгляд – стежок в моем сердце.
Во сне изредка приходит бабушка. Гладит меня по голове и шепчет надтреснуто, что коли не выгоню черноокого, выпьет он соки мои. Ни капли не останется. Но я не в силах душу загубить. Знаю, что если Семен ступит в сугробы высокие, чтобы уйти, я сама пропаду. За ним помчусь. Как Гром за мной, верный, пошел, зная, что смерть необратимую встретит.
Закончив с шитьем, расколочу воду теплую в полумыске и растворю кусочек дрожжей в ней. Соли щепотку и муки побольше. Сыплю, сыплю пока не будет достаточно. Голова закружится внезапно. Закачает меня и к полу потянет.
Дверь отворится и Семен ко мне ринется.
– Ада! Как бы выжила здесь, если б я не приехал? – руки целует и в муку измазывается. Что с ним такое?
– Семен, отпусти-и-и, – умолять стану тихо, глаза спрятав.
– Давай помогу, – скажет, усадив к себе на колени. А меня в жар бросит. То ли от лихорадки, то ли от желания. Слабая и непутевая. И бесполезная.
– Не смогу помочь я тебе, незваный, – сипло проворчу, слушая как сердце его в груди стучит. Густо-густо и часто-часто. – Умерла игла моя. Молчит и не хочет шить.
– Не понимаю о чем ты говоришь, – засмеется, горячие пальцы с моими переплетая. На губах муки след, будто крошка снежная. А глазах темная ночь плещется. – Привез тебе молока и сыра. А еще мужики сказали, что до весны дороги нет отсюда. Но я рад. Как тебя, малявку, оставить в этой глуши?
Знает он о бабушке, знает, что одна я совсем. Говорили мы много, да толку-то? Все равно его сердце к другой привязано, а ко мне лишь забота и опека. А я люблю его. Огненно-жарко, да так, что рядом с ним, как снежинка, таю, в пар превращаясь.
Сожмет мои пальцы, а я о его горячем теле думаю. Украдкой все эти дни смотрела, как трикотаж свой снимал, да в тазе полоскал и сушил около печки. А меня в дрожь бросало, как в снег с головой. Какой красивый он. Плечи крепкие, спина ровная, руки…
– Снова жар? Я антибиотики купил и витамины. Будем тебя лечить. Трактор уже дорогу к нам вычистил, так что… – умолкнет, шумно втягивая запах моих волос. Нить цвета спелой калины перед глазами побежит и обовьется вокруг груди, связывая нас. Но нельзя же!
– Спасибо, – отвечу, тесто месить продолжая. Только за Семена и держусь. Упаду, если встанет. Месит со мной. Пальцы крупные, все комочки разобьют: тесто пышное будет, а булочки румяными.
Лепим их с яблоками и корицей. Болтаем непринужденно.
– Село у вас по-настоящему дикое, – скажет над ухом черноокий, колючей бородой висок щекоча. Отросла пока у меня был. Бриться ведь нечем. – В центре на меня смотрели, как на экспонат. С таким недоверием и опасением. А когда сказал, что у тебя живу, один парень странно так качал головой. То ли да, то ли нет.
– Это Васька в магазине? – засмеюсь и тесто скручу, а затем скалкой раскатывать возьмусь. Семен ладони сверху положит и повторяет мои движения. Не булочки печем, а любовью занимаемся. Щеки мои воспылают, а сердце из груди совсем вылетит и где-то в голове забьется. Не ведает он, что творит со мной. Мучитель ненаглядный.
– Да я не знаю, как зовут. Такой худой, как доска, и в шапке с ушами. Издали можно подумать, что собака ходит на двух ногах.
– Да! Васька это. Милый, но с головой не дружит немного. Один из молодых, что с деревне еще живут. В магазине часто околачивается.
Гляну, как ловко Семен к тестом управляется, и тепло в груди станет. Приятно и спокойно. Может, не просто так судьба его ко мне привела? Вдруг увидит во мне свою половинку?
– А ты почему не уехала? – раскатаем блинчики, яблоки положим сверху и лепим пироги. А у меня все горит оттого, что на его коленях сижу. Кожу стягивает, будто слезет сейчас, а он меня, как дочь, к себе прижмет.
И дума тяжелая сдавит голову. Не полюбит. Другая нужна.
– А если сошью я тебе твое счастье, уедешь?
Замолчит и лепить перестанет.
– А сможешь? – понизит голос.
Взмолюсь, чтобы отпустил, а он сильней обнимет.