— Ты вообще со мной фильм смотришь или проводишь экспертизу человеческой беспомощности?
— И то и другое. О, нет, нет, нет... — в голосе послышалось почти восхищенное страдание. — Он сейчас прыгнет через капот.
На экране мужчина действительно прыгнул через капот.
Очень неудачно.
Я согнулась пополам от смеха.
— Я тебя ненавижу, — выдохнула я сквозь хохот.
— Это лучший комплимент за вечер.
— Нет, серьезно, прекрати. Я есть не могу.
— Так ты не ешь, ты умираешь от веселья. Это разные процессы.
— У тебя ужасное чувство юмора.
— Зато точное.
И вот так мы и сидели.
Я хохотала над какой-то откровенной ерундой только потому, что он комментировал ее так, будто это заседание высшего суда над идиотизмом. Он ехидничал, я возмущалась, потом опять смеялась, потом опять возмущалась. И на какое-то время — совсем маленькое, минут на двадцать, не больше — мир перестал быть ловушкой. Просто стал комнатой. Вечером. С телевизором. И голосом рядом.
Наверное, поэтому когда смех наконец стих, тишина ударила особенно сильно.
Я откинулась на спинку дивана, все еще улыбаясь, и вдруг поняла, что мне хорошо.
Не “не так плохо”.
Не “терпимо”.
Именно хорошо.
От этого сразу стало тревожно.
Потому что в Игре — или в подмире, какая разница — за хорошее обычно потом приходится платить.
— Слушай, — сказала я тихо.
— М?
— Расскажи мне что-нибудь.
— Например?
— Например, как мы встретились.
Тишина.
Слишком долгая.
Я медленно повернула голову в сторону окна, будто могла по стеклу увидеть его лицо, если сильно захочу.
— Что? — спросила я. — Это запрещенная тема?
Он ответил не сразу.
— Не запрещенная. Просто опасная.
— Для кого? Для меня?
— Да.
— А для тебя?
Пауза.
Потом очень спокойно:
— Для меня — тоже.
Ну вот.
Прекрасно.
И как после такого не продолжать копать?
— Джей.
— Что?
— Я не хочу, чтобы ты обращался со мной как с хрустальной вазой.
— Ты не хрустальная ваза, Лиз.
— Вот именно. Тогда рассказывай.
Он молчал еще несколько секунд, и я уже почти решила, что сейчас начну его дожимать, но он вдруг тихо хмыкнул.
— Наша встреча? Это было... эффектно.
— Ого. Даже так?
— Ну а как еще назвать ситуацию, в которой девчонка с глазами дикой кошки вцепляется в край крыши, висит на заборе, злится сильнее, чем боится, и угрожает мне убийством за неоказание помощи?
Я резко выпрямилась.
Что-то внутри качнулось.
— Что...
— Я сидел на крыше. Ты вылетела из какого-то проулка, как заполошная. За тобой кто-то гнался. Ты полезла вверх — так, будто не человек, а очень злая белка. И когда я не помог сразу, ты...
Он не договорил.
Потому что в этот момент в голове будто что-то лопнуло.
Не больно сначала. Просто резко.
А потом — да.
Так, что я закричала.
Меня выгнуло на диване, пальцы судорожно вцепились в плед, кружка улетела на пол и разлетелась к черту, а перед глазами пошли не картинки даже — удары.
Крыша.
Ночное небо.
Его рука.
“Зачем?”
“Как зачем?!”
Зеленые глаза.
Моя злость.
Его усмешка.
“Ты Игрок?”
“Ну да”.
Цветные пряди в волосах.
Первый смех рядом с ним.
Первое ощущение, что я не одна.
Все это налетело разом, без очереди, без логики, врезаясь друг в друга так, будто кто-то рвал шторы в голове и впускал слишком много света.
Я не помню, как сползла с дивана на пол.
Помню только, что боль была везде. В висках. В глазах. В шее. В груди. В костях, хотя я понимаю, что это бред, воспоминания не могут болеть в костях. Но тогда могли. Еще как.
— Лиз!
Голос Джея прозвучал резко, близко, почти страшно.
— Лиз, дыши!
— Пошел... — выдохнула я сквозь зубы, но дальше слово не вышло. Только воздух. Только боль.
— Черт, черт, черт... — Он уже не скрывал паники. Вообще. И вот это меня даже сквозь боль поразило. Джей — и паника? Да ладно?
— Заткнись... — прохрипела я.
— Я виноват.
— Заткнись!
— Я не хотел так резко —
— Да замолчи ты!
На последнем слове меня накрыла еще одна волна — но уже слабее. Просто добивающая. Как если бы память решила напоследок врезать мне по лицу и сказать: ну что, довольна?
Тьма.
Проснулась я в поту.
Лежала поперек дивана, одна нога свисала вниз, футболка прилипла к спине, голова раскалывалась так, будто по ней всю ночь били ложкой изнутри. За окном уже темнело. Или все еще темнело. Или снова темнело. С подмиром, где время вело себя как избалованный кот, это было не слишком принципиально.