Я села и сразу пожалела.
— Твою же...
— Не договаривай. Я и так согласен.
Голос был тихий.
Совсем не похожий на того ехидного урода, который полчаса назад комментировал мне фильм.
Я прижала ладонь ко лбу.
— Что произошло?
— Я рассказал слишком много.
— Ты сказал три предложения.
— Для тебя этого хватило.
— Отлично. Значит, я талантливая.
Он не ответил.
И тут до меня дошло.
Он реально винит себя.
Ну конечно.
Почему бы и нет? И без того вечер был слишком спокойный.
Я медленно опустила руку и уставилась в потолок.
— Слушай.
— Что?
— Мне сейчас не больно.
— Я слышу.
— И я не умерла.
— Пока нет.
— О, да иди ты!
Вот теперь в его голосе мелькнула тень чего-то похожего на жизнь.
— Уже лучше.
Я вздохнула.
Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком знакомо. И среди этого — очень странное, почти нежное осознание: он испугался.
За меня.
По-настоящему.
Не как наставник за полезный ресурс. Не как проводник за человека, которого надо вывести из ловушки. А как... ну, как человек за кого-то своего.
Эта мысль почему-то была хуже боли.
Я резко поднялась.
Пошла на кухню.
Налила воды.
Выпила.
Потом вернулась с новой кружкой кофе, потому что да, после судорог и амнезии лучшее решение — кофеин. Не надо мне читать лекции. Я и так знаю.
— Ну? — сказала я, снова устраиваясь на диване. — Что я вспомнила?
— Немного, — ответил он осторожно. — Нашу встречу. Крышу. Волосы. Момент, когда ты начала мне доверять.
Я уставилась в кружку.
Момент, когда начала доверять.
Прекрасно.
Вот только этого мне сейчас и не хватало.
Я и без того уже чувствовала, что моя внутренняя система “не влюбляться в проблемных людей” где-то на том этапе провалилась с особым цинизмом.
— И? — спросила я.
— И ты снова узнала меня. Глубже. Поэтому тебя так накрыло.
— Слушай, а можно как-нибудь без поэтических формулировок? У меня после них ощущение, что я либо в роман вляпалась, либо в дурку.
— Ты вляпалась в меня. Это обычно сочетает оба варианта.
Я неожиданно для себя рассмеялась. Коротко. Устало. Но искренне. Он всегда это знал, да?
— Вот засранец.
— Не спорю.
Я отпила кофе и некоторое время просто молчала.
Потом сказала:
— Знаешь, что самое мерзкое?
— Что?
— Я сейчас почти не помню саму боль. Но очень хорошо помню, как ты смотрел. В смысле... — Я споткнулась на собственных словах. — Не буквально смотрел, ты ж тут голосом. Но я прям почувствовала, как тебя перекосило.
Тишина.
Потом:
— Перекосило.
— Почему?
Он долго не отвечал.
Так долго, что я уже почти решила, будто опять уйдет в свою прекрасную манеру “это потом”, “не сейчас”, “не могу объяснить”.
Но нет. Ответил. Тихо. Очень.
— Потому что я уже однажды сделал тебе больно. И не хотел повторять.
Я застыла.
Мир снова качнулся.
Не резко. И не вспышкой. Наоборот — мягко. От этого даже хуже.
— Что значит “уже однажды”? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.
— Это значит, что где-то дальше в памяти есть вещи, которые тебе не понравятся.
— Мне уже много что не нравится.
— Нет. Это другое.
Я прищурилась, глядя в темное окно.
Вот оно.
Вот эта трещина.
Я и раньше ее чувствовала. С первого же разговора. Под всеми нашими шуточками, под его спокойствием, под моим дурацким облегчением от одного его присутствия. Там была боль. Не общая “Игровая”. Наша. Между нами. Какая-то уже случившаяся. И, судя по тому, как он о ней говорил, очень живая до сих пор.
Чудесно.
Просто чудесно.
— Я хочу знать, — сказала я.
— Не сейчас.
— Почему?
— Потому что ты развалишься.
— А ты?
Пауза.
— А я, возможно, тоже, вслед за тобой.
Ну вот. И что прикажете делать с такой честностью?
Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. В голове все еще плавало. Но уже не от боли. От мыслей.
От слишком большого количества чувств, которым пока рано было давать имена. Потому что если я начну их называть, то придется что-то делать. А я пока не готова делать. Я пока только лежу в поддельной квартире в поддельном мире и разговариваю с голосом человека, которого не помню до конца, но почему-то чувствую слишком сильно.
Потрясающе.
— Ладно, — сказала я наконец. — Тогда другой вопрос. Более приземленный.