Только увидела в последний момент их лица.
Растерянные.
По-настоящему.
И от этого стало почти весело.
Потом меня ударило.
Не об воду.
Сначала — воспоминания.
Они пришли все разом, как будто, стоило Джею исчезнуть, что-то больше не держало их в стороне. Не берегло. Не фильтровало. Они врезались в меня лавиной — крыши, полеты, вода, лед, битва, волосы, белый куб, руки, смех, боль, любовь, предательство, Дим, Обнуление, война, дверь, реальность, снова Игра, снова он...
Слишком много.
Слишком ярко.
Слишком больно.
А потом пришла темнота.
И только в самой ее глубине, уже почти растворяясь, я вдруг поняла, что падаю не одна.
Что меня кто-то держит. Крепкие объятия, окутывающие так тепло, что было даже обидно из-за скорой отключки — не успею насладиться.
И это было последнее, что я успела почувствовать, прежде чем мир исчез.
Глава 7. Сны среди роз
Сначала было тепло.
Очень странно, да. После падения, темноты, боли, крови, выбитого дыхания и ощущения, что сейчас мир окончательно треснет мне прямо по голове, я почему-то запомнила именно тепло.
Не свет. Не звук. Не руки, обнимающие меня — увы, но это осталось лишь смутным видением умирающего разума. А тепло.
Такое бывает, когда тебя накрывают тяжелым одеялом зимой, и тело, еще не до конца проснувшись, уже понимает: можно не дергаться, тебя держат. Вот и тут было что-то похожее. Меня действительно держали. Крепко. Надежно. Без суеты. Будто несли не раненую идиотку с простреленной грудью и разрушенной памятью, а что-то очень хрупкое и очень важное.
Мне было плохо.
Настолько, что даже хорошо.
То есть та грань, за которой уже не стонут, не пытаются шевелиться и не думают, как бы красиво не сдохнуть назло врагам, а просто плывут в каком-то мутном, бесформенном ничто. Иногда всплывают. Иногда снова тонут. И все, на что хватает разума, — заметить какую-нибудь одну деталь и уцепиться за нее.
Я уцепилась за тепло.
А потом поняла, что оно мне знакомо.
И вот тут стало еще хуже.
Потому что если знакомо — значит, есть шанс ошибиться. А мне очень не хотелось ошибаться именно сейчас. Надеяться тоже не хотелось.
Я попробовала открыть глаза.
Не получилось.
Веки налились свинцом. Ресницы будто склеились. Голова была тяжелая, как камень. А грудь... грудь горела. Не так, как сразу после выстрела — остро, вспарывающе. Теперь боль стала другой. Глубокой. Глухой. Очень живой. Из тех, что сворачиваются под ребрами и пульсируют в такт с твоим дыханием.
Я попыталась вдохнуть глубже.
Получилось.
И это уже было хорошей новостью.
Значит, не умерла.
Как же раздражает.
Потом я услышала шаги.
Нет, не так.
Сначала я почувствовала движение. Легкое покачивание. Ткань, касающуюся ноги. Запах. Что-то вроде роз. И еще — тишину, очень странную, мягкую. Не мертвую. Не больничную. Тишину большого, дорогого, ухоженного пространства, где никто не шумит не потому, что некому, а потому что не принято.
Меня где-то несли.
Путь был ровный. Почти плавный.
Я снова попыталась открыть глаза и на этот раз сумела — совсем чуть-чуть.
Все расплывалось.
Белое. Зеленое. Розовое. Снова белое.
Небо?
Потолок?
Я не успела понять.
Темнота накрыла обратно.
В следующий раз я проснулась от запаха.
Розы.
Очень много роз.
Настолько много, что хотелось одновременно вдохнуть поглубже и чихнуть. Голова болела уже не так яростно, но мерзко. Тело ощущалось тяжелым и чужим. Как будто его вернули мне после долгого отсутствия, забыв приложить инструкцию по эксплуатации.
Я открыла глаза.
И сразу уставилась в небо.
Настоящее. Или очень хорошо притворяющееся настоящим.
Голубое, без единого облака. Слишком ясное. Слишком торжественное. Потом взгляд чуть сдвинулся, и я увидела верхушки деревьев. Светлые лепестки. Белый камень.
Белый камень?
Я резко села.
И тут же пожалела.
Грудь прострелило тупой болью. В висках зашумело. Но это было ерундой по сравнению с тем, что я увидела вокруг.
Сад.
Не просто сад — тот самый, над которым какой-нибудь больной на голову художник плакал бы от счастья, потому что человеку с нормальной психикой столько роз в одном месте не придумать. Алые. Белые. Нежно-розовые. Кусты, арки, дорожки, мраморные бортики, аккуратные клумбы, постаменты. Много света. Слишком много света. И тишина. Не страшная. Но такая умиротворяющая, словно сонная.
Я сидела на чем-то вроде широкого белого ложа. Или постамента. Или очень пафосной кровати без ножек. И это уже настораживало само по себе. Но куда сильнее меня насторожило другое.