— Ты должен пообещать мне, что позаботишься о ней, Давид. И никогда не оставишь. Что бы ни случилось, ты будешь рядом с ней.
— Обещаю, дон Педро.
В тусклом вечернем освещении я вдруг увидел его таким, каким не знал прежде: всего лишь постаревшим, сломленным человеком, которого терзают воспоминания и угрызения совести. Он никогда ни во что не верил, а теперь ему в утешение осталась лишь слепая вера.
— Я стремился быть тебе лучшим другом, Давид.
— Вы были самым лучшим другом, дон Педро. Вы были больше чем другом.
Видаль протянул руку и коснулся моей. Его сотрясала дрожь.
— Грандес рассказал мне о том человеке, том самом, кого ты называешь патроном… Грандес сказал, что ты ему должен и веришь, будто заплатить долг можно только одним способом — пожертвовав непорочную душу…
— Это вздор, дон Педро. Не обращайте внимания.
— А тебе не подойдет такая испорченная и усталая душа, как моя?
— Я не встречал человека с душой чище, чем ваша, дон Педро.
Видаль улыбнулся:
— Если бы я мог поменяться местами с твоим отцом, я бы это сделал, Давид.
— Я знаю.
Он встал и наблюдал некоторое время, как на город опускаются сумерки.
— Тебе пора в путь, — заметил он. — Иди в гараж и выбери машину. Какую захочешь. А я взгляну, есть ли у меня наличные.
Я кивнул и взял пальто. В гараже виллы «Гелиос» стояли две машины, сверкавшие, как королевские кареты. Я выбрал ту, что была поменьше и поскромнее, — черную «испано-суису». Выглядела она так, как будто выезжала из ворот гаража не больше двух-трех раз, и все еще пахла новизной. Сев за руль, я включил зажигание, потом вывел машину из гаража и подождал минуту в патио. Поскольку дон Педро не показывался, я вышел из машины, не выключая мотора. Я возвратился в дом, собираясь попрощаться с ним и сказать, чтобы он не беспокоился о деньгах и что с деньгами я разберусь. Пересекая просторный холл, я вспомнил, что забыл на столике у лестницы револьвер, и подошел забрать его. Оружия на месте не оказалось.
— Дон Педро?
Дверь в гостиную была приоткрыта, и я заглянул. Дон Педро стоял в центре комнаты. Он поднес револьвер моего отца к груди и направил его в сердце. Я бросился к нему, но грохот выстрела заглушил мой крик. Оружие выпало у него из рук. Тело его бросило к стене, а потом оно медленно сползло на пол, оставляя на мраморе красный след. Я упал рядом с Видалем на колени и приподнял его. Выстрел пробил дымящуюся дыру в его одежде, из нее брызнула струя густой темной крови. Дон Педро пристально смотрел мне в глаза. Его улыбку затопило кровью, тело перестало содрогаться и, обмякнув, вытянулось на полу, издавая запах пороха и беды.
Я вернулся в машину и сел, положив окровавленные руки на руль. Я задыхался. Переждав некоторое время, я опустил рычаг тормоза. Закат окутал небо красным саваном, под которым пульсировали огни города. Я поехал вниз по дороге, оставив за спиной виллу «Гелиос», возвышавшуюся на вершине холма. Доехав до бульвара Пеарсон, я притормозил и посмотрел в зеркало заднего вида. Из незаметного переулка вывернула машина и пристроилась мне в хвост на расстоянии пятидесяти метров. Ее фары были погашены. Виктор Грандес.
Я ехал по бульвару Педральбес, пока не проскочил кованого дракона на въездных воротах поместья Гуэль. Машина инспектора Грандеса не отставала и держалась метрах в ста от меня. У бульвара Диагональ я свернул налево по направлению к центру города. Движения на улицах почти не было, и Грандес беспрепятственно следовал за мной. Поэтому я решил свернуть вправо, надеясь затеряться на узких улочках в районе Лас-Кортс. К тому моменту инспектор догадался, что раскрыт, зажег фары и сократил расстояние между нашими машинами. Минуту мы кружили, выпутываясь из переплетения улиц и трамвайных линий. Я рисковал, проскакивая между автобусами и машинами и повозками, и все для того, чтобы неизменно обнаружить позади фары машины инспектора, ни на минуту не терявшего меня из виду. Вскоре впереди выросла гора Монтжуик. Большой дворец Всемирной выставки и прочие сохранившиеся павильоны прекратили работу всего недели две назад, но уже теперь их очертания проступали сквозь пелену вечернего туманного марева, напоминая останки великой забытой цивилизации. Я выехал на широкую улицу, поднимавшуюся к каскадам призрачных огней Волшебных фонтанов выставки, и развил максимальную скорость, какую был способен выжать мотор. По мере того как мы поднимались к Олимпийскому стадиону по шоссе, серпантином опоясывавшему гору, Грандес нагонял меня, и в конце концов я уже без труда мог разглядеть его лицо в зеркале. Я чуть было не поддался искушению поехать по дороге вверх до военной крепости на вершине горы, однако если из какого места и не было исхода, так это из цитадели. У меня имелся только один шанс — прорваться на противоположный склон горы, спускавшийся к морю, и затеряться на одной из пристаней в порту. Для этого мне требовалось выиграть немного времени. Нас с Грандесом разделяло всего метров пятнадцать. Впереди показались широкие балюстрады смотровой площадки Мирамар, откуда открывался вид на город, лежавший у наших ног. Я изо всех сил дернул рычаг тормоза, резко остановив машину. Инспектор не мог избежать столкновения. Его авто врезалось в «испано-суису», и по инерции нас протащило вперед еще метров двадцать. Из-под колес посыпались гирлянды искр. Я отпустил тормоз и сдал чуть вперед. Пока Грандес пытался справиться с управлением, я дал задний ход, выжав сцепление до упора. Когда Грандес сообразил, что я делаю, было уже поздно. Я обрушился на него со всей мощью кузова и модификации мотора самого лучшего гоночного автомобиля в городе, которые были несравнимо прочнее и надежнее железа, которым располагал он. Удар был силен. Тело инспектора дернулось в салоне, и я видел, как он врезался головой в ветровое стекло, разбив его вдребезги. Белый дымок закурился из-под капота его машины, и фары погасли. Я нажал на газ и прибавил скорость, оторвавшись от преследования и устремившись к смотровой площадке Мирамар. Не прошло и минуты, как я понял, что от удара грязевой щиток расплющился о шину, и теперь одно заднее колесо крутилось, цепляясь за металл. Запах горелой резины наполнил салон. Метров через двадцать шина лопнула, машину повело, а потом она замерла, окутанная клубами черного дыма. Я выскочил из салона и обернулся в ту сторону, где застряла машина Грандеса. Инспектор выполз из кабины и медленно поднимался на ноги. Я огляделся. Станция канатной дороги, тянувшейся над портом от горы Монтжуик до башни Сан-Себастьян, находилась в пятидесяти метрах от меня. В алом закатном небе парили висевшие на тросах кабины. И я со всех ног побежал туда.
Служащий канатной дороги собирался закрыть дверь станции, когда заметил меня, мчавшегося к нему на всех парах. Он придержал дверь и кивнул на платформу.
— Последний рейс на сегодня, — предупредил он. — Очень кстати, если вы торопитесь.
Билетные кассы тоже закрывались. Я купил последний билет на сегодняшний день и поспешил присоединиться к компании из четырех человек, дожидавшихся у кабины. Я не обратил внимания на их облачение, пока служащий не открыл дверцу, приглашая их на посадку. Священники.
— Подвесная канатная дорога была построена к открытию Всемирной выставки и оборудована по последнему слову техники. Стопроцентная безопасность гарантирована. В момент движения кабины предохранительный замок на двери, который открывается только с внешней стороны, блокируется во избежание несчастных случаев или, не дай Бог, самоубийства. Конечно, с вашими высокопреосвященствами такой опасности не существует…
— Молодой человек, — прервал его я, — нельзя ли упростить церемонию? Ночь на дворе.
Служащий сердито посмотрел на меня. Один из священников заметил пятна крови на моих руках и перекрестился. Между тем служащий продолжал разглагольствовать: