— Аминь. Вот это и происходит с человеком, когда он взрослеет? Он перестает верить во что-либо, как вы?
— Нет. Старея, люди продолжают верить во всякий вздор, причем чем дальше, тем глупее становятся вещи, в которые они верят. Я плыву против течения, поскольку мне нравится бросать вызов.
— Сомневаюсь. А я, когда стану старше, не потеряю веры, — пригрозила Исабелла.
— В добрый путь.
— И, кроме того, я верю в вас.
Она не отвела взгляда, когда я посмотрел на нее.
— Ты меня просто не знаешь.
— Вам только так кажется. Вы не настолько загадочны, как воображаете.
— Я и не стремлюсь прослыть загадочным.
— «Загадочный» — подобающая замена слову «неприятный». Я тоже кое-что понимаю в риторике.
— Это не риторика, а ирония. Разные вещи.
— Вам обязательно нужно выйти победителем в споре?
— Когда это так просто, то да.
— А тот человек, ваш патрон…
— Корелли?
— Корелли. Его переспорить тоже просто?
— Нет. Корелли искушен в риторике намного больше меня.
— Так я и думала. Вы ему доверяете?
— Почему ты спрашиваешь?
— Не знаю. Так вы ему доверяете?
— А по какой причине я должен ему не доверять?
Исабелла передернула плечами.
— А что именно он вам заказал? Вы мне не скажете?
— Я уже сказал. Он хочет, чтобы я написал для издательства книгу.
— Роман?
— Не совсем. Скорее сказку. Легенду.
— Детскую книгу?
— Вроде того.
— И вы собираетесь это сделать?
— Он очень хорошо платит.
Исабелла нахмурилась.
— Вы поэтому пишете? Потому, что вам хорошо платят?
— Иногда.
— А теперь?
— А теперь я намерен написать книгу потому, что должен.
— Вы ему обязаны?
— Наверное, можно и так выразиться.
Исабелла задумалась над проблемой. Мне показалось, она хотела что-то сказать, но удержалась, прикусив язык. Вместо этого она одарила меня невинной улыбкой и ангельским взглядом из своего арсенала, благодаря чему ей удавалось с легкостью перепорхнуть с одной темы на другую.
— Я бы тоже не возражала, если бы мне платили за то, что я пишу, — призналась она.
— Всей пишущей братии это пришлось бы по душе. Что, кстати, вовсе не означает, что никто не станет платить.
— А как этого добиться?
— Для начала нужно спуститься в галерею, взять бумагу…
— Воткнуть локти в стол и шевелить мозгами, пока они не заболят. Конечно.
Она с сомнением посмотрела мне в глаза. Уже полторы недели она жила в доме, и я не делал поползновений отправить ее к родителям. Похоже, она задавалась вопросом, когда я предприму попытку избавиться от нее и почему не сделал этого до сих пор. Я тоже спрашивал себя об этом и не находил ответа.
— Мне нравится быть вашей помощницей, хотя вы и такой, какой есть, — сказала она наконец.
Девушка смотрела на меня с таким выражением, как будто ее жизнь зависела от одного ласкового слова. Я поддался искушению. Добрые слова — одолжения, которые ничего не стоят, не требуют жертв и ценятся намного больше настоящего благодеяния.
— Я тоже рад, что ты помогаешь мне, Исабелла, хотя я такой, какой есть. И я порадуюсь тем паче, когда тебе уже не придется мне помогать и ты больше ничему не сможешь у меня научиться.
— Вы считаете, у меня есть способности?
— Несомненно. Через десять лет ты станешь мастером, а я подмастерьем, — вымолвил я, повторив слова, имевшие для меня вкус предательства.
— Обманщик, — сказала она, нежно поцеловав меня в щеку, и выбежала из комнаты, помчавшись вниз по лестнице.
Вечером я оставил Исабеллу над стопкой чистой бумаги за столом, который мы водрузили для нее в галерее, и отправился в книжный магазин дона Густаво Барсело на улице Фернандо. Я собирался приобрести хорошее и, главное, читабельное издание Библии. Весь комплект Новых и Старых Заветов, хранившийся у меня дома, был напечатан микроскопическим шрифтом на тонкой, как луковая шелуха, полупрозрачной бумаге. Чтение этого текста, помимо религиозного пыла и божественного вдохновения, вызывало мигрень. У Барсело, кроме всего прочего, страстного коллекционера Священного Писания и христианских апокрифов, позади магазина имелся запасник, битком набитый разнообразными изданиями Евангелия, исповедями святых и блаженных и всякого рода религиозной литературой.
Заметив, что я вхожу в магазин, один из продавцов бросился в контору, находившуюся в подсобной части лавки, чтобы предупредить хозяина. Барсело вышел из своего кабинета. Вид у него был взволнованный.
— Глазам не верю. Семпере мне говорил, что вы словно родились заново, но то, что я вижу собственными глазами, — из области преданий. Вы точно Валентин, недавно вернувшийся из райских кущ. Где же вы пропадали, плут вы этакий?
— То там, то тут, — неопределенно сказал я.
— Вы были везде, кроме свадебного банкета Видаля. Ваше отсутствие бросалось в глаза, друг мой.
— Позвольте усомниться.
Книготорговец вздохнул, давая понять, что уважает мое желание не распространяться на эту тему.
— Не хотите ли чашечку чая?
— Даже две. И Библию. По возможности, удобную в обращении.
— Ну, это не составит труда, — отозвался букинист. — Далмау!
Один из приказчиков послушно явился на зов.
— Далмау, любезному Мартину, который перед вами, необходим экземпляр Библии не в подарочном формате, а удобном для чтения. Я думаю, Торрес Амат тысяча восемьсот двадцать пятого года подойдет. Как вы считаете?
Одной из многих особенностей, отличавших лавку Барсело от других книжных магазинов, было то, что здесь о книгах говорили как о марочных винах, обсуждая букет, аромат, консистенцию и урожай.
— Превосходное издание, сеньор Берсело, хотя лично я посоветовал бы обновленную и переработанную версию.
— Тысяча восемьсот шестидесятого?
— Тысяча восемьсот девяносто третьего.
— Разумеется. Приемлемо. Заверните книгу для нашего друга Мартина и запишите за счет фирмы.
— Ни в коем случае, — запротестовал я.
— Пусть разразит меня гром в тот день, когда за Слово Божие я возьму плату с закоренелого неверующего, как вы, и поделом.
Далмау поспешил за моей Библией, а я последовал за Барсело в кабинет. Букинист налил две чашки чая и предложил гаванскую сигару из сигарного ящичка. Я взял ее и прикурил от пламени свечи, протянутой мне Барсело.
— Высший сорт?
— Вижу, вы цените хороший вкус. У мужчины должны быть слабости, желательно изысканные, или в старости ему нечего будет вспомнить. Я, пожалуй, составлю вам компанию, черт побери.
Облако ароматного дыма накрыло нас, словно волна прилива.
— Несколько месяцев назад я побывал в Париже. Там я имел возможность навести справки об издательстве, о котором вы не так давно расспрашивали почтенного Семпере, — сказал Барсело.
— Издательство «Люмьер».
— Именно. Хотелось бы, конечно, раскопать побольше, но, к сожалению, с тех пор, как издательство закрылось, никто не получал каталогов, и мне было трудно наскрести что-то существенное.
— Вы говорите, оно закрылось? Когда?
— В тысяча девятьсот четырнадцатом, если мне не изменяет память.
— Вы, наверное, ошибаетесь.
— Нет, если речь идет об издательстве «Люмьер» на бульваре Сен-Жермен.
— Да, о нем.
— Послушайте, а я ведь записал все для верности, чтобы ничего не перепутать при встрече с вами.
Барсело покопался в ящике письменного стола и вытащил маленькую записную книжку.
— Вот у меня отмечено: «Издательство „Люмьер“, издание религиозной литературы с филиалами в Риме, Париже, Лондоне и Берлине. Основатель и издатель Андреас Корелли. Дата открытия первого предприятия в Париже 1881 год».
— Невозможно, — пробормотал я.
Барсело пожал плечами:
— Вероятно, я ошибаюсь, но…
— Вам удалось побывать в конторе?
— На самом деле я попытался, поскольку моя гостиница находилась напротив Пантеона, рядом с тем местом. Прежнее помещение издательства находилось ближе к южному концу бульвара, между rue Сен-Жак и бульваром Сен-Мишель.
— И что?
— Здание стоит пустое и заколоченное. Похоже, в нем был пожар или что-то вроде. Единственное, что сохранилось в целости и сохранности, — это дверной молоток, вещица воистину элегантная, в форме ангела. Настоящая бронза, клянусь. Я бы его унес, если бы на меня не косился жандарм, и у меня не хватило духу спровоцировать дипломатический конфликт, чтобы, не дай Бог, Франция снова не вторглась к нам.