Я опустил револьвер (руки у меня все еще тряслись) и осторожно приблизился. Склонившись над гротескным манекеном, я медленно поднес руку к его лицу. На миг я испугался, что стеклянные глаза вот-вот оживут, а пальцы с длинными ногтями вцепятся мне в горло. Я провел по щеке куклы кончиками пальцев. Дерево, расцвеченное эмалью. Я не удержался от горького смеха. Не стоило ожидать иного от патрона. Я вновь повернулся лицом к этой шутовской маске и с силой ударил ее кулаком, опрокинув куклу на бок. Она соскользнула на пол, и я принялся топтать и пинать ее. Деревянное туловище деформировалось, руки и ноги вывернулись под немыслимым углом. Я отступил на пару шагов, осмотрелся и, заметив большое полотно с образом ангела, сорвал его одним рывком. За картиной я нашел дверь в подвал, запомнившуюся мне с той ночи, которую провел в кресле в этой комнате. Проверив замок, я обнаружил, что дверь не заперта. Бросив взгляд на лестницу, спускавшуюся в колодец, до краев наполненный тьмой, я направился к комоду. Именно в этом комоде, по моим воспоминаниям, у Корелли хранились сто тысяч франков во время нашей первой встречи в доме. Я обшарил ящики, и в одном из них нашел жестяную коробку со свечами и спичками. Я заколебался на миг, спросив себя, уж не оставил ли их патрон намеренно, догадываясь, что я найду их, как нашел куклу. Я зажег свечу и решительно пересек гостиную, направившись к двери. Бросив последний взгляд на сломанный манекен, подняв свечу высоко над головой и крепко сжимая в правой руке пистолет, я начал спуск.
Я продвигался вниз ступень за ступенью, останавливаясь и оглядываясь назад на каждом шагу. Спустившись в подвальное помещение, я отставил свечу как можно дальше и описал ею полукруг. Все осталось на своих местах: операционный стол, газовые лампы и поднос с хирургическими инструментами. Но предметы покрывала патина пыли и паутины. Однако в подвале появилось и кое-что новое. Привалившись к стене, в ряд выстроились фигуры, такие же неподвижные, как кукла патрона. Я поставил свечу на операционный стол и подошел ближе к безжизненным телам. Я узнал среди них мажордома, прислуживавшего нам с Корелли за ужином в саду, и шофера, отвозившего тогда меня домой. Некоторых персонажей я никогда не встречал. Черты одного манекена вообще оставались скрытыми, ибо он приткнулся лицом к стене. Я толкнул его стволом револьвера, переворачивая, и спустя миг смотрел на себя самого. Меня пробрала дрожь. У куклы, имитировавшей меня, была только половина лица. Вторая не имела оформленных черт. Я приготовился расплющить эту маску ударом ноги, и тут мой слух уловил приглушенный детский смех где-то на вершине лестницы. Я затаил дыхание, и тотчас послышалась серия сухих хлопков. Я бросился вверх по ступеням, и когда выскочил на первом этаже, куклы патрона уже не было на том месте, где я бросил ее, сломанную. Отпечатки ног вереницей тянулась к порогу гостиной. Я взвел курок револьвера. Следы привели меня в коридор, выходивший в прихожую. Я остановился в проеме и поднял оружие. Следы исчезали в центре коридора. Я стал высматривать притаившуюся в темноте тень патрона, но не обнаружил даже намека на его присутствие. Входная дверь в конце коридора по-прежнему была открыта. Я крадучись приблизился к той точке, где обрывался след. Я не сразу обратил внимание на эту деталь. Только через несколько секунд я сообразил, что брешь в портретной галерее на стене, запомнившаяся мне по прежним визитам, теперь была заполнена. На вакантном месте появилась новая фотография в рамке. На этой фотографии, казалось, вышедшей из той же студии, что и все остальные экспонаты жутковатой коллекции, была изображена Кристина, в белом платье, напряженно смотревшая в объектив. И она была не одна. Обнимая за плечи, Кристину поддерживал ее хозяин, улыбавшийся в камеру. Андреас Корелли.
Я спустился с холма, углубившись в лабиринт темных переулков квартала Грасия. Там я нашел открытое кафе, переполненное посетителями, преимущественно местными жителями, горячо обсуждавшими политику или футбол — определить точнее было трудно. Я обошел скопление народа и, прорвавшись сквозь завесу дыма и шума, добрался до стойки. Трактирщик одарил меня неприветливым взглядом, каким, верно, встречал всех чужаков, к категории которых относились, с его точки зрения, обитатели любого места, находившегося за пределами двух ближайших к заведению улиц.
— Мне нужен телефон, — сказал я.
— Телефон только для клиентов.
— Налейте мне конька. И дайте телефон.
Трактирщик взял бокал и указал мне на проход в глубине зала, начинавшийся под табличкой «Писсуары». Там, в конце коридорчика, я нашел подобие телефонной кабины. Она располагалась как раз напротив входа в туалет, и туда легко проникали удушающая аммиачная вонь и шум, доносившийся из зала. Я снял трубку и подождал ответа на линии. Через несколько секунд мне ответила служащая коммутатора телефонной компании.
— Мне нужно позвонить в контору адвоката Валеры, которая находится по адресу: дом номер четыреста сорок два по бульвару Диагональ.
Девушке потребовалась пара минут, чтобы разыскать номер и соединить меня. Я ждал, прижимая трубку к одному уху и закрывая ладонью другое. Наконец мне подтвердили, что мой вызов принят, и секунду спустя я услышал голос секретарши адвоката Валеры.
— Сожалею, но адвоката Валеры в настоящее время нет в конторе.
— Это очень важно. Передайте ему, что звонит Мартин, Давид Мартин. Дело жизни и смерти.
— Я помню вас, сеньор Мартин. К сожалению, не могу соединить вас с адвокатом, поскольку его нет. Уже половина десятого вечера, и он давно ушел.
— Скажите мне тогда его домашний адрес.
— Я не могу предоставлять такого рода информацию. Извините. Если угодно, позвоните завтра утром и…
Я разъединился и снова стал ждать линию. На сей раз я продиктовал оператору номер, который дал мне Рикардо Сальвадор. Его сосед ответил на звонок и пообещал подняться и посмотреть, дома ли отставной полицейский. Сальвадор взял трубку через минуту.
— Мартин? Вы в порядке? Вы в Барселоне?
— Только что вернулся.
— Вам необходимо соблюдать осторожность. Полиция вас ищет. Ко мне приходили, расспрашивали о вас и об Алисии Марласке.
— Виктор Грандес?
— По-моему, да. Он разгуливает с двумя верзилами, которые совсем мне не понравились. Мне кажется, на вас хотят повесить убийства Роуреса и вдовы Марласки. Лучше бы вам поостеречься. Конечно, за вами будут следить. Если хотите, можете прийти сюда.
— Спасибо, сеньор Сальвадор. Я подумаю. Не хочу впутывать вас в новые неприятности.
— Делайте что хотите, но поберегитесь. Пожалуй, вы были правы — Хако вернулся. Не знаю зачем, но он вернулся. У вас есть план?
— В настоящий момент я пробую встретиться с адвокатом Валерой. Думаю, за всем этим стоит издатель, на которого работал Марласка, и думаю, что правду знает только Валера.
Сальвадор немного помолчал.
— Хотите, чтобы я пошел с вами?
— Полагаю, не стоит. Я позвоню вам, как только переговорю с Валерой.
— Как угодно. Вы вооружены?
— Да.
— Отрадно слышать.
— Сеньор Сальвадор… Роурес упоминал о какой-то женщине из Соморростро, с которой советовался Марласка. Он познакомился с ней через Ирене Сабино.
— Ведьма из Соморростро.
— Что вы о ней знаете?
— Почти ничего. Сомневаюсь, что она существует, как и тот издатель. Хако и полиция — вот о чем вам надо побеспокоиться.