С такими мыслями я и шёл к печкам, которые как будто специально располагались на самом краю Мусорки. Самые умные раньше работали рядом с ними, только быстро поняли, что от исходящего от них жара невозможно было продержаться на ногах и часа, и потому быстро сдавались, ретируясь на более дальние расстояния. Вот, оставался ещё целый километр до того, как я доберусь до их кровожадного огненного зева, а жар уже начинает лизать кожу на лице, руках и стопах, не защищённых одеждой. Даже Лёшка, сопевший над ухом, встрепенулся и разлепил глаза.
И тут я услышал непривычный звук. Словно где-то неподалёку шла целая толпа народу. Непривычно – потому что каждый здесь был сам за себя, не было такого, чтобы рабы соединялись в группы, работая сообща. Ведь в этом не было смысла: здесь бы самому выжить, а не помогать другим. А, значит…
Я суетливо побежал на шум, лавируя между горами мусора, стараясь не уронить ничего из своей ноши. И довольно скоро добрался до источника звука, присев за парой ободранных кресел: благо, здесь, на Мусорке, играть в прятки было легче простого!
И увидел отряд космо-десантников, закованных в доспехи своих бронекостюмов, с огнестрелами наперевес. Всего существ было пятеро: у кого-то из них из специальных дыр в костюмах выглядывали разного рода хвосты. Причина такого переполоха стала ясна, когда я увидел Джона, возглавляющего отряд. Хотя, как возглавляющего… В наручниках, понурого и под прицелом бластеров. Вид у него был, конечно… Я помню его на второй день заточения, видел, как он выходил с таким же отрядом на Мусорке, уверенно ведя их вперёд. Тогда он был краснощёким, явно хорошо себя чувствующим: вероятно, его неплохо кормили и хорошо содержали, как важного пленника. Конечно: ведь это он, по их мнению, может показать месторасположение ТДП, о чём американец, конечно, был ни сном, ни духом.
Теперь же Джон выглядел удручающе: на лице проступили скулы, показалась щетина, плечи понурены, а взгляд уставлен в землю. Он водит космо-десантников по этому мёртвому городу уже четвёртые сутки, как какой-нибудь Сусанин. И если в первые дни он ещё мог оправдываться тем, что просто вспоминает путь, то теперь… Представить сложно, как он теперь оправдывается перед командованием, пытаясь тянуть время. Но, судя по всему, вера к нему стремительно падает. Да и как скоро они поймут, что Джон вовсе не помечен Повелителем? Вряд ли раньше, чем догадаются, что тот понятия не имеет о месте, где спрятано ТДП. День-два, не больше.
Я проводил отряд взглядом до ближайшего поворота и, сдержав себя, чтобы не двинуться следом, развернулся и направился к печам.
Когда день приблизился к концу, я едва стоял на ногах. Присоединившись к тянущейся по всей Мусорке колонне до смерти уставших рабочих, приблизился к воротам, дождался, пока охрана зафиксирует количество мусора, брошенного мною в печь (В печи располагались датчики, фиксирующие кто и сколько принёс мусора), и, получив кивок, поплёлся к своей камере, провожаемый глядящими мне в спину бластерами.
Съев скудный паёк и завалившись спать, я упёрся взглядом в затылок Лёшки. Пусть мальчик и не работал вместе со мной, но я чувствовал, как Видящий тает прямо на глазах. Мне вдруг подумалось, что мы с ним почти и не разговаривали: я всё время в собственных мыслях, а парень и не очень стремится говорить.
– Эй, – тихо произнёс я, ткнув мальца в плечо. Лёшка на это повернулся ко мне боком. – Не унывай, ладно? Я знаю, что делаю.
– Не говори со мной, как с маленьким. – Насупился он.
Я через силу улыбнулся:
– Ну, конечно, ты же у нас совсем взрослый мужик, м? Может, тебя по имени-отчеству звать? А? Алексей… – тут я запнулся, с удивлением осознав один факт: – Кстати. А как тебя по отчеству?
Лёшка окончательно отвернулся от меня, не разделив искусственного оптимизма, и только лишь полушёпотом пробубнил:
– Нет у меня отчества…
И затих, быстро погрузившись в сон. А я так и остался лежать, кляня себя на чём свет стоит. Конечно, что это был за вопрос?! У Лёшки с рождения отца не было, какое, к чертям, отчество?! Ну ты, Саш, и идиот…
«Ты опечален?», – неожиданно возник у меня в голове голос Евы.