Тщательно проверили фирму «Новиков и К», но и в Москве следствие ничего нового не нашло. Бумаги фирмы «Новиков и К», все банковские счета и операции были в полном порядке, даже придраться не к чему.
Фирма щедро компенсировала родственникам погибших потерю кормильцев, поэтому никто из близких лишнего шума не поднимал. Родственники получили деньги дважды: один раз официально, через банк, а потом к ним приезжал человек из фирмы и привозил деньги в конвертах. Он передавал деньги и сетовал, что государство дерет с коммерсантов непомерные налоги, и, мол, для того, чтобы заплатить потерпевшим тысячу, две тысячи приходится отдавать в бюджет.
– Ничего, – успокаивал он, – держитесь. Мы вас не забудем, через полгода выплату повторим.
Так что даже жены погибших сочли за лучшее сидеть тихо и ждать выплаты. Все понимали: исправить ситуацию уже невозможно, мертвых не воскресишь, а деньги всегда нужны. Надо и детей на ноги ставить, и за пожилыми родителями присматривать.
Через три месяца фирма «Новиков и К» значительно увеличила свои обороты. Полковник, контролировавший поступление натуральных наркотиков из Средней Азии и Афганистана, вошел в долю, став третьим компаньоном фирмы «Новиков и К». Чем ссориться и стреляться, лучше договориться. Теперь и «синтетика», и натуральные наркотики шли через одни руки. Продавцы об этом не догадывались, они продолжали конкурировать между собой, каждый пытался всучить свой товар, заполучить постоянную клиентуру. «Синтетику» начали продавать даже в школьных туалетах.
Машины, исчезнувшие с площадок в Смоленске, в конце концов обнаружились в Ставропольском крае с перебитыми номерами, с новыми документами. Как они там оказались, следствие выяснить не смогло. Покупатели показали, что тягачи им продали кавказцы, а где они их взяли, у кого приобрели? След обрывался в Чечне.
Если дело не раскрыто по свежим следам, то шансов на его раскрытие с каждым днем, с каждой неделей становится все меньше и меньше, а через полгода о нем уже стараются не вспоминать. Оно висит на следователях, но они уже заняты другими проблемами, ищут других людей. О таких делах вспоминают лишь тогда, когда приходится писать отчеты или когда открывают сейф и смахивают пыль с толстых пожелтевших папок. Только случайность может сдвинуть застопорившееся следствие с мертвой точки.
И такая случайность произошла. Утром, после совещания, Потапчук вернулся в кабинет. В приемной его ждал капитан, курировавший связи с Интерполом. Капитан не был частым гостем у Федора Филипповича.
– Рад тебя видеть, – сказал Потапчук и по-штатски похлопал капитана по плечу. – Проходи. Смотрю я на тебя и думаю: наверное, ты горными лыжами увлекаешься? Лицо загорелое, нос скоро облезет.
– Да, только вернулся из польских Татр, в самом деле отдыхал.
Генерал подмигнул капитану:
– Знаю я ваш отдых! Снова в командировке был. Хотя завидую я тебе. Мы не выездные, а ты – куда захотел, туда и поехал.
– Не совсем так, Федор Филиппович.
– Присаживайся, капитан, что стоишь, как на посту у знамени?
Капитан скромно сел в кресло. Потапчук не сводил взгляда с тонкой папки на коленях капитана. «Раз пришел не с пустыми руками, значит, не поболтать, не выведать что-то у него, у генерала, а предложить или сообщить». Но Потапчук был хитер. Он не любил просить: не проси – не будешь обязан. Это железное правило всех спецслужб: сделай так, чтобы информацию тебе отдали добровольно. К насилию прибегай в крайнем случае.
Капитан несколько мгновений мялся. Потапчук позвонил помощнику, заказал чай, хоть знал, капитан пьет кофе. Все любители загранкомандировок давно «подсели» на кофе, виски и дорогие сигареты.
Потапчук выдвинул ящик стола и тут же его задвинул. Вытащил из кармана серебряный портсигар, повертел в руках, положил на стол и пододвинул к капитану:
– Закуривай, Олег, хотя сам я почти не курю. Капитан улыбнулся. Ему хоть и хотелось закурить, но делать это в присутствии генерала да еще курить его сигареты было верхом наглости, такое поведение в спецслужбах не поощрялось.
– Значит, съездил отдохнуть?
– Нет, в командировку, Федор Филиппович, совещание в горах прошло.
– Слыхал, знаю о ваших совещаниях. Весело они у вас там проходят: с лыжами, с баней и прочими радостями жизни.
– Было и это, – не стал лукавить капитан и положил рядом с портсигаром тонкую папочку. – Тут коллеги, Федор Филиппович, показали мне одну бумажку, я сделал копию. Бумажка никчемная, вот, сами взгляните, мне ее задаром отдали, за красивые глаза.
– Посмотрим, – сказал Федор Филиппович, водружая на нос очки.
Бумага была написана на польском языке. Потапчук долго морщился, шевелил губами. Иногда в тексте встречались понятные слова, два слова были подчеркнуты маркером.
– «Семен Семенович» – с трудом прочел латинские буквы генерал ФСБ.
Капитан поднялся и ногтем подчеркнул еще одно слово.
– Рыбчинский, – сказал он.
– Рыбчинский, – повторил Потапчук. – Издеваешься, капитан, надо мной? Обнаглела молодежь, ни во что мою седину уже не ставят. Ты бы мне принес бумагу переведенную.
Капитан поднял листок. Под ним оказалась бумага с русским текстом.
– Это, конечно, не официальный перевод, Федор Филиппович, это я сам расстарался, но суть от этого не меняется.
Вторую бумагу генерал буквально пробуравил глазами.
– Где ж ты раньше был, мой дорогой? Что ж ты на своих лыжах, мать твою, по горам носился, а ко мне, старику, не зашел?
– Я, Федор Филиппович, только вчера в Москве появился. У поляков бумага лежала без дела, не поверили девчонке, думали, выкручивается, придумывает. Они ее депортировали, решив, что она нелегальная проститутка. Может, оно так и есть, вам решать. А мне, Федор Филиппович, прошу прощения, еще за командировку отчитаться надо, у нас каждый доллар сквозь лупу рассматривают.