– Где они? – повторил Крей.
– Не надо. Не надо больше. – Я едва смог это выговорить.
Дория глубоко вздохнула.
Голова у меня бессильно свесилась набок, я чуть приоткрыл глаза. Крей улыбался, довольный своей работой, Оксон выглядел совсем больным.
– Ну? – нетерпеливо рявкнул Крей.
Я сглотнул, продолжая колебаться.
Крей приложил к моему окровавленному запястью кончик кочерги и резко дернул на себя. Меня будто пронзило током. От пота рубашка прилипла к телу, а брюки – к ногам.
– Не надо, не надо, – повторял я. Это был стон, капитуляция, мольба.
– Тогда говори. – Крей снова поднял кочергу.
И я сказал. Сказал, куда ехать.
Глава 18
Они решили, что забрать негативы должен Болт.
– Кто там живет? – Адрес Болту был незнаком.
– Девушка… Моя подруга.
Он бесстрастно наблюдал, как пот заливает мое лицо. Во рту у меня пересохло. Мне страшно хотелось пить.
– Скажите… что я послал вас, – бормотал я, жадно хватая воздух. – Я попросил ее подержать их у себя… в безопасном месте. Там и другие мои вещи… На пакете, который вам нужен… есть имя того, кто проявлял пленку… Йогоро Кано.
– Йогоро Кано, – кивнул Болт.
– Дайте мне, – попросил я, – морфию…
– После всех неприятностей, которые ты нам устроил? – засмеялся Болт. – Даже если бы у меня был морфий, я бы ничего тебе не дал. Сиди здесь и отдыхай.
Я застонал. Болт удовлетворенно улыбнулся и направился к двери.
– Как только заберу негативы, позвоню вам, – обернулся Болт к Крею. – Тогда мы решим, что делать с Холли. По дороге я что-нибудь изобрету.
По его тону можно было подумать, что он собирается обсудить, как избавиться от упавших в цене акций.
– Хорошо, – согласился Крей, – мы подождем вашего звонка в квартире Оксона.
Они направились к двери. На пороге Дория и Оксон оглянулись. Дория широко раскрытыми глазами зачарованно наблюдала за мной и не могла оторвать взгляда. Оксон оглянулся по более практической причине.
– Вы собираетесь оставить его здесь? – удивленно спросил он.
– Конечно, а почему бы нет? – в свою очередь удивился Крей. – Дория, дорогая, пойдем, представление уже кончилось.
Нехотя она последовала за ним. Замыкал шествие Оксон.
– Воды, – попросил я. – Пожалуйста.
– Нет, – отрезал Крей.
Он пропустил их всех в дверь и, прежде чем закрыть ее, напоследок посмотрел на меня – с презрением и жестокостью. Потом выключил свет и ушел.
Я услышал шум отъезжающей машины. Итак, Болт уже в дороге. В окна смотрела непроглядная ночь. В глубокой тишине я сидел и слушал, как за дальней стеной гудит бойлер. Гул этот был низким и безопасным. Ну хоть об этом можно не беспокоиться. Слабое, очень слабое утешение.
Спинка стула доходила мне только до плеч, и прислонить голову было некуда. Я смертельно устал. Любое движение было мучительным. Казалось, каждый мой мускул соединен отдельным нервом с левым запястьем. Стоило лишь попытаться согнуть правую ногу, и я начинал задыхаться от боли. Хотелось просто лечь и не шевелиться. Хотелось потерять сознание. Однако я продолжал сидеть на стуле, голова разламывалась и налилась свинцом, разбитая рука горела, словно ее поджаривали на медленном огне.
Я представлял, как Болт стоит перед дверью квартиры Занны Мартин. Как он обнаруживает, что его собственная секретарша помогала мне. В сотый раз я задавал себе вопрос, что он сделает. Не причинит ли ей вред? Бедная мисс Мартин, которой и так уже причинили слишком много боли.
И не только ей. В той же папке лежит письмо, которое Мервин Бринтон по памяти записал для меня. Если Болт увидит его, Бринтону до конца дней понадобится телохранитель.
Я вспомнил людей, которых жгли, били, пытали нацисты и японцы и которые умирали, так и не выдав врагам секреты. Я думал о зверствах, которые и сегодня творятся в мире, и о легкости, с какой человек может сломать другого человека. Во время войны в Алжире, говорят, совершались немыслимые зверства. И за «железным занавесом» занимались не только промыванием мозгов. А что творится в африканских тюрьмах, кто знает?
Во время Второй мировой войны я был мальчишкой, потом вырос и жил в безопасном свободном обществе. Я и представить не мог, что столкнусь с таким испытанием. Страдать или предать? Этот выбор стоит перед человеком со времен античности. Спасибо Крею, я теперь знаю, каково это, из первых рук. Благодаря ему я теперь перестал понимать, как можно молчать до смерти.