"Нет! Держись, чёрт возьми!" – она прижала его голову к своему плечу, чувствуя, как его дыхание становится поверхностным. Где-то совсем близко снова раздались выстрелы – теперь они звучали гораздо ближе.
Лиза стиснула зубы до боли. "Хорошо. Тогда вот так."
Она перекинула его руку через плечо и поднялась, ощущая, как её собственные ноги дрожат от напряжения. В памяти всплыли слова отца, сказанные много лет назад во время их первой совместной охоты: "Когда несёшь раненого, думай только о следующем шаге. Только о следующем шаге..."
04:30. Рассвет.
Сквозь редкие деревья начал пробиваться первый свет. Они вышли к просёлочной дороге, где вдали мерцали огни одинокой заправки. Тело Никиты стало невыносимо тяжёлым, его дыхание - прерывистым и хриплым.
"Ещё немного..." – сквозь стиснутые зубы прошептала Лиза, чувствуя, как последние силы покидают её. Каждый шаг теперь давался через боль, через непреодолимое желание рухнуть и не подниматься.
Он внезапно сжал её руку. "Спасибо..." – его голос был едва слышен.
"За что?" – она еле выдохнула.
"Что не оставила..."
Лиза сжала его пальцы в ответ. "Никогда."
И они продолжили движение навстречу рассвету – окровавленные, измождённые, но не сломленные. Где-то позади, в глубине леса, раздался отдалённый взрыв. Их прошлое горело в огне, но они упрямо шли вперёд – к новому дню, к новой битве, к той правде, которая ждала их у этой заброшенной заправки, чьи огни теперь казались единственным маяком в этом море тьмы.
Глава 41: Убежище.
Черногория, заброшенная рыбацкая хижина. 21:48.
Дождь стучал по старой черепичной крыше, словно пытаясь пробить её тысячами невидимых молоточков. Каждая капля, падая на изношенную кровлю, заставляла балки под ней скрипеть и стонать, будто старый дом жаловался на непогоду. Ветер пробирался сквозь щели в дощатых стенах, заставляя пламя в камине танцевать странный, хаотичный танец – то пригибаясь к самым углям, то взмывая вверх длинными языками, которые освещали хижину неровным, трепещущим светом.
Лиза сидела на корточках перед камином, её пальцы механически подбрасывали в огонь сухой хворост. Каждая веточка, попадая в пламя, сначала чернела, затем покрывалась золотистой каймой, прежде чем превратиться в яркий уголёк. Вспыхивающие искры взлетали вверх, освещая на мгновение интерьер хижины:
1. Грубые деревянные стены, потемневшие от времени и покрытые слоем пыли, перемешанной с паутиной;
2. Ржавые рыболовные крючки, торчащие из потолочных балок – немые свидетели былой жизни этого места;
3. Старый деревянный стол с глубокими царапинами от ножей, на котором стояли пустая бутылка из-под спирта и разложенные бинты;
4. Пол, усыпанный хвоей, которую они набросали для хоть какой-то мягкости.
В углу, на самодельной постели из старых одеял и рыбацких сетей, лежал Никита. Бледное лицо, покрытое тонкой испариной, казалось ещё бледнее в свете огня, резко контрастируя с тёмными кругами под глазами. Его грудь поднималась и опускалась неровно, а на лбу выступили капли пота, которые блестели, отражая пламя камина. Но когда он открыл глаза – эти глубокие, как ночное море за окном глаза – они были ясными и внимательными, неотрывно следящими за каждым её движением.
"Как рана?" – спросила она, опускаясь на колени рядом с ним, стараясь не задеть разбросанные на полу медицинские принадлежности.
"Лучше," – он попытался улыбнуться, но гримаса боли исказила его черты, когда она осторожно начала менять пропитавшуюся кровью повязку. Её пальцы, несмотря на всю осторожность, заставляли его сжимать зубы. Кожа вокруг раны была воспалённой, горячей на ощупь, но уже без признаков нагноения – к счастью, ей удалось достать антибиотики в ближайшей деревне, рискуя быть узнанной.
"Ты мог умереть," – прошептала она, чувствуя, как ком подкатывает к горлу при воспоминании о тех страшных часах, когда он лежал без сознания, а его тело пылало в жару, и она не была уверена, доживёт ли он до утра.
"Но не умер," – его рука накрыла её ладонь, останавливая дрожь в её пальцах. Его прикосновение, шершавое от мозолей и шрамов, было удивительно тёплым и твёрдым, как якорь в бурю.
Лиза не ответила. Вместо этого она наклонилась и прижала губы к повязке – лёгкий, почти невесомый поцелуй сквозь марлю. Этот жест говорил больше, чем любые слова – здесь была и боль, и страх потери, и облегчение, и что-то ещё, что она не решалась назвать даже в мыслях.