Потом он развернулся – резко, почти грубо – и шагнул к качающемуся у причала катеру. Не оглядываясь. Не мог позволить себе оглянуться.
05:17. На пути к прошлому.
Мотор катера ревел, разрывая предрассветную тишину. Никита стоял на носу, лицом к набегающим волнам. Солёные брызги обжигали кожу, но он даже не моргнул. В кармане пальтера лежал "Глок" с одним-единственным патроном – для крайнего случая. В другом – складной нож с зазубренным лезвием. В голове – полдюжины сценариев, каждый из которых мог привести к провалу.
И в груди – её слова. "Я буду ждать тебя". Они жгли сильнее любой раны, сильнее любого предательства.
Он закрыл глаза, позволив ветру сбить с ресниц накопившуюся влагу. Не слезу – просто влагу. Впереди, сквозь рассеивающийся туман, уже вырисовывались очертания скалистого берега и знакомого силуэта особняка Костровых.
06:02. В логове зверя.
Особняк возвышался на утёсе, как средневековая крепость – серый, угрюмый, неприступный. Никита шёл по длинной аллее, чувствуя на себе взгляды скрытых камер и снайперов. Каждый шаг отдавался в висках навязчивым стуком – последний шанс повернуть назад.
Он не повернул.
Двери главного входа распахнулись перед ним, как пасть уставшего хищника. Охранники в чёрном замерли по стойке "смирно", но в их глазах читалось недоверие. Он прошёл мимо них, поднимаясь по мраморной лестнице, где каждая ступень была ему знакомо.
Кабинет дяди. Дубовые двери с бронзовыми львиными головами вместо ручек. Последний вздох - и он вошёл.
За массивным дубовым столом сидел человек, которого он когда-то называл семьёй. Виктор Костров. Время пощадило его – те же холодные голубые глаза, та же безупречная стрижка с проседью, тот же дорогой костюм, скрывающий тело профессионального убийцы.
"Наконец-то," – дядя отложил перо, которым подписывал какие-то бумаги. Улыбка не добралась до глаз. "Блудный сын вернулся."
Никита опустился на одно колено, склонив голову. Поза совершенного подчинения.
"Я готов искупить вину."
Но за опущенными веками его глаза горели. В голове уже складывался план – дерзкий, почти самоубийственный. Он знал каждую щель в обороне Костровых. Каждую слабость. Каждую ошибку.
Он вернётся к ней. Даже если для этого придётся пройти через ад.
Глава 43: Прощание.
Москва, Киевский вокзал. 22:45.
Поезд «Москва–Прага» стоял у перрона, его стальные бока, покрытые каплями осеннего дождя, тускло поблескивали под желтым светом фонарей. Глухой рокот дизелей сливался с гулом голосов, смехом, прощальными поцелуями – обычным хаосом вокзала в час ночных отправлений.
Лиза стояла у открытой двери вагона, пальцы вцепились в поручень так, что ногти впились в ладони. Она не смотрела на Никиту. Вместо этого ее взгляд скользил по деталям, будто пытаясь запечатлеть их навсегда: трещина в плитке под ногами, пятно ржавчины на вагоне, одинокий плакат с улыбающейся семьей – «Крым. Вернемся вместе».
"Ты точно решила?"
Голос Никиты прозвучал так, будто доносился сквозь толстый слой ваты. Глухо, без эмоций. Только она знала, что за этим скрывается.
"Да."
Одно слово. Твердое, как сталь.
Проводник прошел мимо, брякая связкой ключей. Где-то за спиной у Лизы смеялась девушка, что-то крича вслед уходящему молодому человеку. Обычная жизнь. Обычные расставания. Никто не знал, что прямо сейчас на перроне третьего пути двое людей разрывают то, что уже никогда не починить.
"Лиза."
Она подняла глаза.
Он стоял, застывший, как статуя. Черное пальто, черные перчатки, только лицо – бледное, с резкими тенями под скулами от вокзального освещения. Его глаза... В них не было ни гнева, ни упрека. Лишь пустота. Та самая, что бывает у солдат перед атакой, когда уже нечего терять.
"Я не могу просить тебя остаться."
"И я не могу просить тебя поехать со мной."
Гудок локомотива прозвучал, как похоронный звон. Двери начали закрываться.
"Если вдруг..." – он сделал шаг вперед, рука непроизвольно потянулась к ней, но замерла в сантиметре от ее плеча.
"Я знаю."
Она вскочила на подножку. Дверь захлопнулась с металлическим лязгом.
Через запотевшее стекло они смотрели друг на друга – она в освещенном вагоне, он на темном перроне. Поезд дернулся, набирая ход.
Никита не махал рукой. Не бежал вдоль вагона, как в дешевых мелодрамах. Он просто стоял. Прямой. Несокрушимый. Пока красные огни последнего вагона не растворились в ночи.