05:30. Комната воспоминаний.
Она провела пальцем по сенсорному экрану, увеличивая изображение Лизы в шестнадцать раз. В её глазах – этих знаменитых "глазах Громовой", которые когда-то сводили с ума половину московской элиты – вспыхнуло что-то, похожее на гордость, смешанную с досадой.
"Всё-таки моя кровь," – прошептала Алла, поворачиваясь к камину из каррарского мрамора, где ровное пламя танцевало за жаропрочным стеклом. Её голос, обычно такой чёткий и властный, на мгновение дрогнул, выдав редкий момент человечности.
На антикварной полке Louis XVI стояла единственная фотография в серебряной рамке Tiffany & Co: молодой Николай Костров в белом морском кителе, его тёмные волосы развеваются на ветру, а глаза смеются той самой улыбкой, которая сводила с ума женщин во всех портах Чёрного моря. Алла взяла рамку, её пальцы с маникюром, выполненным вчера мастером из Женевы, дрогнули – почти незаметно, но дрогнули.
Флешбек. Чёрное море. Ночь. 15 августа 1987 года. 23:47.
Яхта "Афродита" (42 метра, верфь Benetti) плавно качалась на волнах в трёх милях от крымского побережья. Алла, тогда ещё просто Аллочка, стояла на палубе, её лёгкое платье из последней коллекции Christian Dior развевалось на тёплом ветру. Николай подошёл сзади, обнял её за талию, его губы коснулись шеи – именно там, где позже появится тот самый шрам, скрытый сейчас под шёлковым шарфом Hermès.
"Мы не можем," – её голос звучал слабее обычного, тело предательски отвечало на прикосновения. Где-то внизу, в салоне, играл Вивальди, и смеялись гости.
"Можем," – он повернул её к себе. В его глазах горела та страсть, перед которой не могла устоять даже железная воля Аллы Громовой. Его руки пахли морем и дорогим табаком Davidoff.
Вернувшись в реальность, Алла резко поставила фотографию на место, будто обожглась. Её лицо снова стало холодной маской, но в глазах ещё мелькали отблески того давнего лета, когда она была просто женщиной, а не легендой криминального мира.
"Любовь – это слабость," – сказала она пустой комнате, поправляя идеально уложенные волосы, над которыми сегодня три часа работал стилист из Парижа. – "И я вырезала её из сердца ножом. Долгим. Острым. Без анестезии." Её взгляд упал на тонкий шрам на запястье – напоминание о той ночи, когда она приняла окончательное решение.
Она допила вино и поставила бокал на столик Louis XV, оставив на хрустале отпечаток помады – как кровавое пятно на снегу.
05:45. Приказ.
Алла нажала кнопку на пульте. На центральном экране появилось лицо оперативника – бритого мужчины с холодными глазами цвета стали и шрамом через бровь.
"Статус?" – её голос снова стал деловым, металлическим, каким его знали все в "семье".
"Цель ускользнула через вентиляционный комплекс. Артём Костров задержан, ранение в правое плечо, потеря крови около 800 мл. Врачи говорят, выживет."
Алла задумалась, её ноготь цвета "Rouge Louboutin" постукивал по хрустальному бокалу, издавая чистый звон. Внизу, в подземном гараже виллы, уже заводились двигатели чёрных Mercedes G-Class AMG с бронированными кузовами.
"Взять живыми," – её голос был мягким, почти ласковым, что делало приказ ещё страшнее. – "Я сама закончу это. Лично. Как должно было быть сделано пять лет назад."
Когда связь прервалась, Алла подошла к окну. Первые лучи солнца осветили её лицо, подчеркнув едва заметные морщинки у глаз — единственные свидетельства прожитых лет. В отражении она увидела не современную бизнес-леди с обложек Forbes, а ту самую Аллочку с яхты "Афродита", которая когда-то верила в любовь.
"Лиза... Никита..." – прошептала она, проводя пальцем по холодному бронированному стеклу. – "Вы думаете, что боретесь со мной? Вы боретесь с самой судьбой. А я – это и есть судьба."
Внизу, на серпантине, уже двигалась процессия из пяти внедорожников. Охота начиналась. Последний акт драмы, режиссёром которой была сама Алла Громова. Она повернулась к зеркалу, поправила шарф, скрывающий шрам, и нажала кнопку вызова лифта, который доставит её в подземный гараж. Сегодня она впервые за пять лет сама выйдет в поле.
Глава 50: Последний бой.
Альпийский перевал, граница Швейцарии и Италии. 18:47.
Снежная буря обрушилась на перевал с неожиданной яростью. Ветер, достигавший 25 м/с, поднимал в воздух тучи снежной пыли, превращая окружающий мир в белое месиво с видимостью не более пяти метров. Лиза пробивалась сквозь снежный занос, её лёгкие горели от морозного воздуха, температура которого опустилась до -15°C. Каждый шаг давался с трудом – снег местами достигал колен, а порывы ветра пытались сбить с ног.