Я нажала «отбой» и на миг прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Тревога никуда не делась, она просто затаилась, ожидая вечера.
— Душ свободен, — заходит Назар в комнату в одном полотенце на бёдрах.
Несколько капель воды катятся по загорелой груди, задерживаются в ложбинке ключиц и срываются вниз, оставляя блестящие следы. Я забываю, как дышать. Чёртов змей-искуситель.
Татуировки — тёмные завитки и острые линии, выглядят ещё ярче на влажной коже, будто подсвечены изнутри.
Они манят прикоснуться: провести кончиком пальца вдоль контура, ощутить шероховатость чернил под подушечкой, проследить путь узора до края полотенца.
— Ты забыл про нижнее бельё, — само вылетает, но мне некомфортно без него.
— Я сплю без него, да и не осталось ничего, ты же помнишь, что сделала с моими боксерами, — видимо, не понял он меня, но не забыл среагировать.
Приподнимает одну бровь и чуть склоняет голову, напоминая о моей несдержанности. В голосе, лёгкая насмешка, но взгляд цепкий, изучающий.
— Нет, я про своё, — исправляю посыл и понимаю, что ни одна я сегодня сплю без нижнего белья.
— Завтра вместе съездим и купим, — спокойно отвечает он и идёт к кровати, нарочито неторопливо, будто знает, что я слежу за каждым его движением.
Полотенце чуть сползает, обнажая край бедра, и я невольно задерживаю дыхание.
Я подскакиваю, чтобы быть подальше. С ним рядом тяжело, будто весь воздух выкачивают вокруг нас, остаётся только густое, тягучее напряжение, от которого дрожат кончики пальцев.
Прохожу мимо него, и терпкий запах геля для душа смешивается с тёплым, чуть солоноватым ароматом его кожи. Этот запах ударяет в голову, как глоток крепкого вина: древесные ноты, ментол и что-то неуловимо мужское, первобытное.
Быстрыми шагами дохожу до ванной комнаты, захлопываю дверь и прикладываюсь спиной к прохладному дереву. Давлю затылком, будто от этого станет легче. Сердце колотится где-то в горле, а в висках пульсирует: слишком близко, слишком жарко, слишком… неправильно.
— Я сильная, я выдержу, — шепчу себе под нос, стискивая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Всего-то две недели, сущая малость, — нервный смешок вылетает непроизвольно, отдаваясь эхом в тесной душевой.
За закрытой дверью можно выдохнуть, плечи наконец опускаются, а напряжение, сковывавшее мышцы весь день, понемногу отпускает. Я делаю глубокий вдох, и медленно раздеваюсь, разглядывая бутылочки на полочке.
Даже женский шампунь и гель присутствуют. Но они не мои. Открываю бутылки одну за другой, запах цветочных отдушек ударяет в нос, слишком сладкий, почти приторный. Крышки слегка липкие на ощупь. Бутылки не полные. Здесь бывают женщины, моются в этой душевой.
Брезгливость выползает на первый план, скручивается в животе холодным комком. Я не привыкла брать чужое и мыться в общественных местах, от одной мысли по спине бегут мурашки. Кожа кажется липкой, будто уже впитала чужие следы.
Нахожу хлорку — резкий, едкий запах мгновенно перебивает цветочную сладость. Первым делом обрабатываю кабинку: провожу тряпкой по стенкам, по полу, тщательно протираю поручни. Движения резкие, почти агрессивные, так я пытаюсь стереть не только бактерии, но и ощущение чуждости этого места. Только после того, как смываю всё до последней капли химического запаха, решаюсь помыться сама.
Тёплая вода стекает по спине, но не приносит облегчения. В голове навязчиво крутится мысль: что хуже — то, что здесь бывают девушки, или то, что Назар не ушёл в монахи за то время, пока он думал, что я мертва?
Главное — не думать, не анализировать, тогда всё будет по плану. Но острые когти сомнений уже забрались в душу, пошкрябывают изнутри, вызывая тупую, ноющую боль.
Пытаюсь отогнать эти мысли, но они цепляются за края сознания, не желая отпускать.
Моюсь я мужским шампунем с ментолом — его резкий, ледяной запах пробирает до костей, а капли воды, стекающие по спине, кажутся ледяными иглами.
Вдыхаю глубже — ментол царапает ноздри, холодит гортань, будто пытается выстудить изнутри всё тепло.
Из душа выхожу без настроения, с липким ощущением, будто меня предали. Да чушь. Назар может делать что хочет. И всё-таки беру бутыльки — один за другим, ощущая в ладони их гладкую, чуть скользкую поверхность, выкидываю в мусорку и отряхиваю руки, словно стряхиваю не флаконы, а саму память о нём, как от пыли.
Довольная своим поступком, сушу волосы полотенцем — оно шершавое, привычное, и этот знакомый скрип ткани успокаивает. Натягиваю футболку и прямиком иду в комнату, в глубине души надеясь, что Назар, как джентльмен, уступит мне кровать.