Дверь распахнулась с протяжным скрипом, будто протестуя против вторжения.
Мучительно страшно, когда неоткуда ждать спасения. Когда жизнь висит на волоске, а выбирать не приходится, время словно замедляется: каждый удар сердца отдаётся в висках, дыхание прерывается, жажда жизни становится невыносимой.
Либо прыгать, либо быть убитой от рук неизвестного мужика по наводке родной матери. От этой мысли внутри всё похолодело, к горлу подступила тошнота, а в груди разливалась ледяная пустота. Пришлось вспомнить все свои навыки, всё своё спортивное прошлое.
Я бросилась на него, пытаясь ударить в горло, вкладывая в движение всю силу и отчаяние. Но он легко отвёл атаку — его рука оказалась твёрдой, как камень, — схватил за запястье и сжал так, что кости затрещали, а острая боль пронзила руку до самого плеча.
Я вывернулась, собрав остатки сил, и ударила коленом в живот — он лишь хмыкнул, будто это было не более чем лёгким толчком, и отшвырнул меня к перилам. Голова ударилась о металл с глухим стуком, в глазах потемнело, перед ними заплясали разноцветные круги.
Хлёсткий удар по лицу выбил из меня дух — щёку обожгло огнём, во рту появился металлический привкус крови.
Я почувствовала, что уплываю в вязкую темноту, но тут же следующий удар привёл меня в чувства. Он пнул меня в бок, и дыхание перехватило от боли, острой и жгучей, словно раскалённый нож вонзился в рёбра.
— Не тяни, добей её уже! — кричит эта ужасная женщина.
Её голос дрожит от ярости, срывается на визг, эхом отдаётся в ушах, усиливая ощущение кошмара.
Бугай хватает меня за шею и начинает давить. Его пальцы, грубые и жёсткие, будто железные тиски, врезаются в кожу. Ощущаю, как под его хваткой пульсирует вена — бешено, отчаянно. Сил больше нет — они все ушли на бесполезные удары и тычки в сторону этого мужика.
Я царапаю его руки, ногти скользят по грубой коже, оставляя едва заметные красные полосы, но это не помогает. Пытаюсь вдохнуть — в груди что-то хрипит, воздух будто сгустился и не хочет проникать в лёгкие. Хватка только усиливается: давление на горло становится невыносимым, перед глазами пляшут тёмные пятна.
Чувствую, что больше нечем дышать. Всё! Мир сужается до узкой щели, звуки отдаляются, будто кто-то резко выкрутил громкость. Мои руки падают вдоль тела, мышцы больше не слушаются. Сознание растворяется в пространстве. В ушах — только гулкое биение сердца, всё тише и тише.
Сколько там ещё ждать, не знаю, но хочу уже потеряться в сияющем свете. Настолько всё надоело, что нет сил идти обратно — даже если бы могла. В голове пустота, лишь где-то на краю сознания бьётся мысль: «Всё, хватит…»
Я блуждаю по тёмным коридорам и не нахожу выход. Стены липкие и холодные на ощупь, воздух пропитан затхлостью и страхом. Всё это похоже на лабиринт заблудшей души, бесконечный и безжалостный. А у меня такое огромное желание жить, что впору выть.
Звук застревает в горле, превращается в безмолвный крик. Я столько всего не успела сделать, у меня столько незаконченных дел… В памяти вспыхивают обрывки: смех подруги, глаза Назара, мой бизнес — всё то, что может исчезнуть навсегда.
Свет впереди меня мерцает, расплывается дрожащими кругами, будто отражение в потревоженной воде. Затем он тускнеет, гаснет, растворяется совсем.
Последнее, что ощущаю, — ледяное прикосновение темноты, которая обволакивает меня целиком. Я погружаюсь в полную темноту, и мир затихает.
24 глава
Назар
Отъезжая от отеля, в душу закралось плохое предчувствие — липкое, удушающее, будто кто-то невидимый сжал сердце ледяной рукой. Каждый оборот колёс отдаётся в висках глухим стуком. Не знаю, что меня так дёрнуло, но мне срочно нужно вернуться — безотчётная, почти животная потребность, против которой бунтует разум, но тело уже действует на автомате.
Переживание за Леру, конечно, в первую очередь жжёт изнутри. Но я был уверен, что она в безопасности: её мать должна была уже скрыться, уехать из страны, если не хочет загреметь в тюрьму.
Конечно, была вероятность того, что есть ещё подельники, но Леру они даже в лицо не знают. Тогда почему же этот противный, царапающий нервы звон в ушах? Почему взгляд то и дело невольно возвращается к силуэту отеля, тающему в боковом зеркале машины?
— Поворачивай назад, — говорю Матвею напряжённым тоном, и голос звучит хрипло, будто я не говорил несколько дней.
— Ты чего? — не понял он меня, удивлённо вскинув брови и на мгновение оторвав взгляд от дороги.
— Возвращаемся! — продолжаю настаивать, ничего не объясняя.