— Что это? — спросил я.
— Мой новый диск, — с гордостью ответил он.
— Как называется?
Мне не верилось, что мы разговариваем о музыке.
— «Мою любовь собираются экстрадировать». Может, звучит бредово, но я думаю, что это дерьмо — шедевр.
Я взглянул на обратную сторону диска. Пара названий привлекала внимание. Например, «Позволь мне быть твоим козлом» или «Куда подевались все белые?».
— Надеюсь, ты не гоняешься за модой, — сказал я.
— Братишка, — серьезно произнес он. — Когда достигаешь пределов, надо возвращаться домой. Понимаешь?
— Лучше, чем ты думаешь.
— Погоди, — спохватился Хэнк.
Он наклонился, поднял кожаную барсетку и расстегнул молнию. Барсетка под завязку была набита деньгами.
— Сколько тебе нужно?
— Лишняя сотня найдется?
Хэнк взглянул на меня поверх темных очков и с насмешливым недоверием покачал головой. Потом вытащил двумя пальцами пачку разнообразных купюр толщиной с котлету и, не пересчитывая, протянул мне. Я поблагодарил.
Он показал два поднятых пальца — «мир!» — и улыбнулся.
— Когда разберешься с полицией и всем этим дерьмом, позвони. Телефон знаешь. Ну все, пока. И помни, я тебя не видел.
Я махнул рукой Реджинальду и Дэрину, и тонированное стекло поползло вверх, как черный занавес, только в обратном направлении. Через мгновение машина отъехала. Сказать по правде, мне было немного жаль, что они уезжают.
Я направился по Хибискус-стрит прочь от освещенной автозаправки к многоэтажке, куда Сюзан переехала, бросив Кортеса. Вдоль тихой улочки шли тротуары с обрамлявшими их высокими изгородями, похожими на шеренги сонных стражей. Тяжесть спрятанного в штанах пистолета скорее нервировала, чем внушала спокойствие. Я успел пожалеть, что попросил его. Наличие оружия только подтверждало, что я вышел из моря уже не тем человеком, которым вошел в него. Теперь я был другим, и окружающий мир казался слишком безмятежным и самодовольным, в то время как каждая моя клеточка возбужденно реагировала на грозящую опасность.
Изгороди закончились, началась кованая железная ограда. Она окружала дом, где жила Сюзан. Шестиэтажное здание стояло в отдалении от проезжей части и выглядело как зеленый ящик для льда со множеством окошек, слишком маленьких для потенциальных самоубийц. Я обошел ограду по периметру и наконец увидел на стоянке черную «хонду» моего адвоката. Тогда я вернулся к калитке и позвонил.
Голос Сюзан спросил, кто там, и, когда я ответил, повисло долгое многозначительное молчание. Затем замок пискнул, и я, миновав калитку, прошел по дорожке между клумбами маленьких фиолетовых цветов к стеклянной двери, автоматически открывшейся передо мной. Вестибюль был освещен слишком ярко, а зеркала оказались чересчур откровенны со мной. Если бы меня увидел полицейский, то через тридцать секунд распластал бы на капоте своей машины, и пистолет тут ни при чем. У меня был изможденный, угрюмый вид загнанного зверя. Захотелось поскорее убраться отсюда.
На шестом этаже я повернул налево и в конце коридора заметил на пороге Сюзан. Она наблюдала за мной, и чем ближе я подходил, тем сильнее она хмурилась. Ясно было, что мой внешний вид не вызывает у нее восторга. Она впустила меня. Я нервно ждал в крошечной прихожей, пока она закрывала дверь. На ней были выцветшие джинсы и белая декольтированная майка на бретельках с логотипом ее адвокатской конторы. Я вспомнил, что такие раздавали после пятикилометрового кросса, который они проводят каждый год в центре Майами.
— Вижу, ты опять бегала корпоративный кросс. В июле, да? — спросил я.
Сюзан неодобрительно рассматривала меня. Ее взгляд задержался на моих многострадальных брюках, едва закрывавших икры. Потом она подняла на меня глаза, и я заметил, что она плакала.
— Я тоже участвовал в похожем кроссе, — продолжал я невозмутимо. — Только он был на десять километров. Не поверишь, раньше я пробегал милю за семь минут. Правда, тогда я меньше весил.
Я улыбнулся. Сюзан — нет.
— Как ты вышел из «Крома»? — спросила она.
— Не думаю, что ты хочешь знать ответ.
— Ты прав. Иначе придется звонить в полицию.
Ее абсолютно равнодушный тон меня смутил. Казалось, она думает о чем-то постороннем и мое присутствие в ее квартире — лишь досадная помеха, а не реальная угроза ее адвокатскому патенту. Я ожидал гневной тирады, потом, если повезет, рассчитывал на помощь, но не думал, что увижу заплаканные опухшие глаза.
— Что случилось? — спросил я. — Ты же не из-за меня расстроилась.