- Может я поговорю с братом? Одумается, покается в храме. А там глядишь и забудется.
- Симон, - князь вздохнул тяжело и потер рукой грудь, в последнее время сердце давало о себе знать, - ты думаешь я не говорил с ним? Говорил. А толку. Только разругались почем зря. Не слышит он доводов разума, не слышит. Даже не знаю чем его эта паршивка привязала.
- Зато я в курсе, о ее талантах разве что глухой да слепой не говорит. Кого только эта развратница не ублажала. И если ранее меня это не задевало так, то сейчас я просто обязан хоть что-то сделать. Не далее как вчера утром, у меня был разговор с Верховным, - Симон тяжело вздохнул, - и мне было сказано, чтобы мы решили эту проблему. Иначе ни о каком продвижении я и думать не смогу. Не может брат развратника сеять праведное. Как может служитель, не остановивший ближнего своего, остановить паству.
- О как!
- Вот так, да. Отец, я думаю, что пока Амадину и детей надо отправить из столицы. А там будем думать как и что делать. Пока что первый шаг сделаем в этом направлении.
Старый князь призадумался. А что, сын прав, ой как прав. Как только невестка и внуки уедут у него и руки будут развязаны. Уговорить ее он сможет, тут и слов нет. Сейчас полдень. На обед Рафаэль не придет, а значит они с Симоном легко уговорят Амадину месяца на два или три пока лето побыть в загороднем поместье.
Опыт дело великое. Он как обоюдоострое оружие дает человеку шансы. Вот и в этот раз князь все рассчитал верно. Княгиня даже не поняла подвоха и радостно стала собираться. После рождения детей она не торопилась выходить в свет. Да, какие то приемы пропустить у нее возможности не было. Но и их она старалась покинуть как можно быстрее. Амадину раздражала пустая болтовня придворных дам и кичливость напыщенных аристократов. Не так ее воспитали, болтунов терпеть она не могла. Но насколько сильно княгиня Леринье не желала находиться при дворе, настолько двор не собирался ее отпускать. Лучшая забава для придворных это ведь сплетни, а лучше всего обсуждать тех, кого нет. Да и безопаснее. А уж после того как факт любовной связи Рафаэля и виконтессы де Нарма стал налицо, то тут уж не чесали языками разве что ленивые.
Амадину спасало только ее отсутствие последние четыре месяца при дворе. Весенние сквозняки постоянно приводили к простуде у Гардении. И Бернар крупно повезло, ведь именно под этим предлогом он и решил отправить невестку с детьми подальше от столицы. За брак сына он готов был драться как ему позволяли его здоровье и возможности. А последних у него было предостаточно.
Разговор с Рафаэлем состоялся поздним вечером. И слава Единому! Ибо после недолгих эмоциональных пикировок разбушевавшийся наследник покинул дом и умчался ночевать к своей пассии. Через десятину из ворот усадьбы выехал и другой всадник, но это был уже слуга, посланный Симоном за лекарем. Бернару стало плохо. Но ни Амадина, ни ее дети об этом конечно же не узнали. Они тихо спали и видели самые сладкие сны.
Симон за завтраком сообщил княгине, что ее супруг срочно был отослан с наиважнейшим поручением короля, батюшка огорчен этим и потому занемог, но ничего серьезного, в этом возрасте и такое случается. Посему княгиня спокойно позавтракала с детьми, после наведала свекра. А в полдень следующего дня отбыла с детками на все лето в загороднее поместье. Дом замер… Бернар и Симон обдумывали свои последующие действия. На кухне Зара с тоской смотрела в окно, Пилан тихо грыз в углу свой сдобный сухарик, а сидевшие за столом эконом и пара доверенных слуг пили свой отвар и молчали, не зная что и сказать.
Рафаель объявился через три дня. Взъерошенный и смурной он сидел напротив отца и молчал. Безмолвствовал и Бернар. Только негромкий голос Симона был слышен в гулкой тиши кабинета. Но брат отвечать не торопился. Он молчал. Его пустой взгляд замер где-то там, за плечом отца, на дубовых панелях кабинета. В какой-то момент Бернар не выдержал, он просто смел все бумаги, документы и книги, которые были перед ним на столе, грохотом отлетела и чернильница. И только в этот момент в глазах сына и наследника появились хоть какие то всполохи эмоций. Только тогда можно было сказать, что он осознает где и с кем говорит.
Да вот только отцу было все равно. Его гнев был понятен. И самым правильным, как считал сам князь, было выплеснуть свое негодование.
- Вон! Вон из моего дома, вон из моей жизни, - голос Бернара был тверд как никогда, - и чтоб пока эта дрянь рядом с тобой, я не видел тебя ни в одном из поместий Леринье. Ты недостоин имени князей Фернских!