Вечером, когда приемные часы во всех больницах точно закончились, и я могла уже не бояться, что встречу где-то Настю, я стояла у стола дежурной медсестры в отделении травматологии. Всунув в ее журнал симпатичную купюру с водными знаками, узнала, что Д. привезли вчера ночью после автомобильной аварии со сломанной ногой и разбитой головой. Ему сделали МРТ, чтобы убедиться, что нет гематом, наложили несколько швов. И через несколько дней выпишут домой. Еще за одну купюру медсестра позволила мне поговорить с ним, заверив, что он сейчас в сознании и еще не спит.
Натянув белый халат для посетителей и бахилы, я робко зашла в палату. Д. удивленно поднял брови.
- Что ты здесь делаешь?, - спросил он.
- Мне позвонил Сергей и сказал, что ты здесь умираешь, - сказала я, садясь на стул возле его кровати. - Вижу, он несколько преувеличил.
- Есть у него такая черта, - улыбнулся Д. Его голова была плотно обмотана бинтами, а под глазами виднелись синяки.
- Выглядишь вполне прилично, как на комотозника, - язвительно заметила я, зла на Сергея за то, что он мне наговорил по телефону. Видимо, специально сговорились, чтобы заманить меня сюда. - Я уже себе представляла, что ты лежишь здесь не шевелясь, подключен к аппаратам искусственного дыхания, ждешь, когда я, как в галимом кино, приду и вытащу тебя с того света одним лишь голосом.
- Мне нельзя смеяться, - едва сдерживая смех, он держался рукой за ребра. - Но в остальном ты прав, все прошло лучше, чем могло быть.
- Настя уже ушла?, - спросила я, потому что все еще боялась, что она в любой момент может войти в палату.
- Она и не приходила, - разгневался он. - По телефону передала, что сожалеет, что я не разбился насмерть, потому что уже подобрала, что одеть на мои похороны.
- Это так мило с ее стороны, - удивилась я, потому что такие слова лезли в обрез моему устойчивому впечатлению о ней. - Я думала, она тебя любит.
- Ты же прекрасно понимаешь, что это не так. А с тех пор, как она родила, то и вообще видеть меня не хочет. Даже не подпускает к нашей дочери.
Видно, даже у таких, как Настя, нервы не железные, и для них тоже существует предел, после которого уже нельзя прощать. Видно, она не такая уж и безнадежная, как я думала, и поэтому мне теперь еще больше ее жалко. Невольно вспомнила свой сегодняшний сон и по коже пробежал мороз.
- Я пришла сказать тебе, что не обижаюсь на тебя за то, что ты сделал, - решила я сразу перейти к сути своего визита, потому что медсестра дала мне всего полчаса на разговор, и скоро попрет меня отсюда.
- А должна обижаться, - смутился он и опустил голову, глядя себе на руки, - потому что в тот момент я хотел сделать тебе больно.
- В таком случае я рада, что разочаровала тебя, - улыбнулась я, хоть меня и зацепили его слова.
- Ты просто не представляешь, что со мной было. Я сходил с ума от твоего игнора, хотел отвлечься, а взамен встретил тебя в этом клубе. А уже твое поведение там... Я просто не мог себя контролировать. Я был зол, очень зол, но в то же время меня к тебе тянуло какой-то непреодолимой силой.
- Зачем ты это все мне рассказываешь? Я не хочу слышать никаких оправданий. Что произошло, того уже не изменишь.
- Я люблю тебя, - повторил он свое вчерашнее признание, но на этот раз откровенно смотрел мне в глаза.
- Не знаю, что ты хочешь услышать от меня в ответ, но я точно не скажу тебе того же, потому что еще не знаю, что к тебе чувствую. Прошу тебя, дай мне время все обдумать, - почти умоляюще обратилась к нему. - Я хочу немного отдохнуть от всего этого безумия. Не дави на меня, пожалуйста.
Как трудно мне не было это сделать, но я встала, чмокнула его на прощание в щеку и поспешила выйти из палаты, пока он был еще слишком ошарашен, чтобы что-то ответить.
- Кстати, - повернулась к нему уже в дверях, - ты проиграл пари.
Д. искренне улыбнулся в ответ.
31 декабря
Сегодня последний день моей больничной изоляции. 5 дней назад, когда я потеряла сознание прямо во время пары, мама приехала за мной в университет и договорилась с деканатом, чтобы мне позволили сдать последние зачеты в январе.
Я бесконечно люблю ее, свою маму. В такие моменты, когда она бросает все и едет хоть на край света, чтобы меня спасать, мне становится стыдно за тот образ жизни, который я веду, с тех пор, как выросла. Они с папой порвут любого, кто посмеет сделать мне больно, и мысленно я рада, что они ничего не знают о Д.
Во мне уже долгое время борется два человека - приятная и послушная домашняя девочка, отличница, которой знают меня мои родители, и депрессивная маньячка без тормозной жидкости в мозгах, которой я стала здесь, в столице. Видимо, поэтому сердце уже не выдерживает этого разрыва личности. Кажется, именно с этого и начинается шизофрения, храни меня, Боженька.