Я рассказываю это вам, потому, что мама боится открыть секрет нашего имения в Орловской губернии. Там, в её поместье, молнии бьют в землю, а это признак того, что в земле залегает много железа. Ещё в прошлом веке какой-то русский учёный изучал ту местность. Его заинтересовало, что там компасы не работают. Это тоже говорит о больших залежах железных, магнитных руд.
Но этот секрет можно только государю сказать. Железо - это же оружие для России. И располагается оно не на окраинах государства, а в её центральных областях. Это удобно для строительства рудников и заводов по переработке металла. Потому эта тайна опасна для нас с мамой.
- Аннушка, а это не твои фантазии?
- Нет, - вздохнула я, - Это легко проверить - послать рудокопов с учёными. Пусть с компасом ищут. Он на железных рудах на север не показывает.
Только не выдавайте нас, пожалуйста. Нас могут убить, чтобы скрыть этот секрет от императора. Ведь другим державам вовсе не нужно, чтобы Россия стала сильней.
- Это что же выходит - я боялся втянуть вас с матерью в политику, а вы и сами... Почему письмо императору не напишете?
- Мы дуры, что ли? Вот вы можете свои бумаги письмом послать? Их что, до императора никто не читает?
- Да, ты права - не подумал. Так вам, поэтому, в Петербург надо?
- Поэтому тоже. Но не только. Надо было найти надёжных и сильных людей, которые способны помочь России и нам с матушкой. Мне показалось - вы такой человек.
Мы когда ехали в поместье, матушка помолилась, чтобы Господь нас направил, или знак подал - что нам делать. У матушки Натальи сильная молитва.
И тут - буря навстречу, и мы в лесу чудом находим вас. Когда вы про Петербург, Государя и политику сказали, я и напомнила ей про знак, которого она просила.
- А если ты во мне ошибаешься, малышка? Разве можно быть такой беспечной и рассказывать настолько опасные вещи первому встречному?
- Нет. Не ошибаюсь, князь. Вам матушка Наталья рассказывала о моей судьбе и чудесном исцелении. Вы должны были понять, что я не обычный ребёнок.
Я, правда, не ясновидица, но близка к этому. Я предчувствую беду. Ощущаю душу человека. Для меня подлый человек будто окутан черной, невидимой обычным глазом, дымкой. А его гнусные мысли для меня, как не воспринимаемая обонянием, духовная вонь.
Вот вы тогда удивлялись, что я в вас пристально вглядываюсь, будто собираюсь писать портрет. Я вглядывалась в вашу душу. Она наполнена светлой силой, честью и достоинством, без грязи и лукавства.
С неё вполне можно написать прекрасный портрет и поместить в достойную князя раму, - улыбнулась я.
Он, ошеломлённый, смотрел на меня. Потом утвердительно кивнул и произнёс:
- Дорога впереди долгая. Я подумаю.
В очередной деревеньке я вышла размяться. Вот никогда раньше не задумывалась и представить не могла, что большое число крестьян в это время жили в таких убогих землянках. Партизанские землянки в наше время и то были приличнее.
Впервые поняла декабристов, которые ратовали за освобождение крестьян. Правда, они революцию, по типу французской, хотели устроить.
Проезжали мимо одних деревень - если хозяева разумные, то и крестьяне крепкие, и хозяйство налаженное. Домишки, хоть и убогие по меркам моего времени, но хотя бы целые. Пара лошадок для нужд крестьян, коровки, овцы, гуси...
Проехали несколько километров - совсем другая картина. Сначала думала - древний старик или старуха, а присмотрелась - высохшие от голода, как из фашистского концлагеря молодые люди!
Наши бомжи, которые одевались в обноски из мусорных баков - были просто богачами, по сравнению с этими тенями, оставшимися от людей.
Голая малышня и мальчики чуть постарше, лет семи, в рваных обносках рубах, но без штанишек. У девочек почти такие же рубахи, но чуть длиннее. И тоже - как из концлагеря. Или как те, из нашего времени, иссохшие без воды африканские дети, что из грязной лужи воду пили.
У нас старину в кино все время показывали в вышитых рубахах и сарафанах. Любо-дорого глянуть!
А тут только те, кто побогаче, могли такое носить. Да и то эти вещи в сундуках хранились, передавались от прабабушек правнучкам. Надевались в основном на свадьбу и по большим праздникам. Потому и сохранились для музеев.
Антон вынес из убогой лачуги, которая тут была корчмой, свежеиспечённый хлеб. Руки конюха с трудом обхватили несколько круглых караваев.
Полуголые, скелето-подобные малыши стояли в сторонке и смотрели не на богатых барынь, не на коляску.
Они смотрели на хлеб. Не жадно, не завистливо - тоскливо, как бродячие псы.
Я сошла с коляски взяла у Андрея и подала старшей девочке один каравай:
- На всех детей!////реакция детей на бог. Девочку////
Детвора чинно встала полукругом около неё, и молча ждала. Она расстелила на траве застиранный до ветхости платок и стала на нём ломать хлеб на кусочки. Осторожно добавляла крошки в ладонь ребёнку, если ей казалось, что его кусочек меньше.
Они, сложив ладони лодочками, разбирали свои кусочки и чинно кланялись мне:
- Благодарствую!
Старшие наклоняли головки не говорящих малышей своей рукой, и говорили «благодарствую» за них.
У меня слёзы закипали в глазах, обжигали сердце стыдом. «Сейчас мне их всех не спасти, Господи! Но помоги мне сделать всё возможное и не возможное, чтобы облегчить участь этих и других детей России. Помоги!»
Девочка свернула платок и, кланяясь, подошла ко мне. Поблагодарив, она тихонько проговорила:
- Вас ищут, добрая барышня! Спрашивали: не проезжала ли барыня с дочкой в коляске и с раненым в повозке. Злые были. Заплатили корчмарю - он, когда вы приехали, работника вперёд по дороге послал, пока вы выпечки хлеба ждали. Видно - гонца.
Наверное, эти разбойники засаду на дороге устроили.
- Дай Бог тебе счастья, сестра! - проговорила я, из наших запасов вытащила мешочек с пшеном, кисет с солью и кусок сала, - Накорми кашей малышей.
Дёрнувшись удивленно от слова «сестра», она бросилась с продуктами от дороги, позвав детей за собою.
А мне невольно вспомнились народные сказки: поделился добрый молодец, или красна девица хлебушком со старичком или старушкой в дороге... А тот старичок или старушка оказались добрыми, мудрыми волшебниками и дали они путешественнику полезный совет...
Мы выехали за околицу. Я остановила всех для совещания.
- Если нас ищут по приметам, то приметы надо изменить. Матушка, нам надо переодеться - у нас есть мужские костюмы...
- Что ты задумала, Анна?
- Нам надо ехать верхом. Князь, вы сможете держаться в седле? Если нет, нам придется разделиться.
- Полдня пути, может быть, выдержу. Лишь бы раны не открылись.
- Тогда надо решить - что делать с повозкой и коляской. Оставить нельзя - найдут, поймут, что мы верхом, будут верховых искать. И спрятать негде: ни лесочка, ни оврага поблизости.
- Можно повозку освободить - мешки к запасным коням приторочить, - начали торопливо обсуждать мужики с князем и матушкой, - коляску немного разобрать. Снять колеса, откидной верх и плотнее погрузить на повозку. Сеном укрыть и сверху затянуть верёвками с дерюгой, будто крестьянин сено продавать везёт.
Решили, что кучер Андрей оденется проще, и поедет назад в Москву с возом «сена». Матушка написала ему подорожную.
А остальным надо крюк сделать, отъехать в сторону от основной дороги, потом вернуться.
- В города не въезжай, - инструктировала Наталья Андрея, - Перед Москвой сено убери. Разобранную коляску везешь для хозяйки. Почему сам не едешь в коляске - так велели, чтобы коляску по дорогам не бить.
Князя перебинтовали. Раненые ногу, предплечья и грудь буквально укутали в тряпки. Одели в одежду охранника покрупнее, и засмеялись. Худой от болезни и стройный Сергей стал похож на полноватого, неуклюжего крестьянина. Отросшие бородка и усы окончательно меняли его прежний облик. Он, на первый взгляд, совершенно перестал отличаться от мужиков.