Для чего он всё это шептал? Он-то ведь знал, какие страшные, какие непроходимые бездны может разверзнуть женское сердце, если нравственный огонь в нём угас или ещё не зажжён. Именно, именно знал превосходно, бесспорно, однако шептал и шептал, уже искренно веруя в то, что единственная она, что она лучше всех, что она совершенство и что так уж будет всегда, иначе просто быть не могло, иначе было нельзя.
Она же разочаровалась в нём быстро, чуть не мгновенно, и в разочаровании, стремительном, жадном, была беспощадна к нему, точно нарочно желала прибавить герою новых мучений.
Страстность ли натуры их погубила, взаимная неудержная страстность, несходство ли их убеждений, которое обнаружилось вскоре, несходство натур, воспитанных к тому же слишком различно, ему было трудно понять, в особенности тогда, в тот первый момент, внезапно ошеломивший его, когда она резко и грубо, главное оскорбительно и глумливо, оттолкнула его от себя. Тут как-то всё замешалось в один безобразный клубок, который в таких отношениях запутывается ужасно легко и который уже никак распутать нельзя, можно только рубить по живому или выбросить вон, всё позабыть и простить, от всего только сердца простить и простить навсегда.
Она же прощать никому ничего не умела. К тому же самой первой чертой, может быть, было именно то, что она ужасно неопытна и ужасно наивна была. Может быть, примешалось некстати и то, что он только герой и мученик был для неё, он же прежде всего был живой человек и в отношении к ней ещё истосковавшийся ненасытный любовник, обрушивший на неё свои жадные ласки, требовавший таких же ласк от неё.
Она, может быть, испугалась. Его откровенные страстные письма вызывали в её детской душе отвращение, и она, случалось, выговаривала ему:
— Мне не нравится, когда ты пишешь циничные вещи, это к тебе как-то нейдёт, к такому тебе, каким я прежде воображала тебя.
Его жадные ласки представлялись ей вакханалией, оргией, чуть ли не грязью, он же имел глупость привести ей одну мысль Бальзака о том, что и глубокий мыслитель должен хотя бы раз в месяц погружаться в бурную оргию, и эта простая, отчасти серьёзная, отчасти шутливая мысль оскорбила её, она же была вспыльчива почти до безумия, а жизнь нравственная не была ей знакома, и по этой причине её нервная вспыльчивость не имела узды. Она откровенно, прямо в глаза глумилась над ним. Унижения, оскорбления, брань так и сыпались на его несчастную голову. В особенности требовала она, чтобы он стоял перед ней на коленях. Он и стоял, слишком часто стоял, с потерянным сердцем, в надежде успокоить, задобрить её, вспышками к ужасу своему понимая, что никакую женщину невозможно исправить таким наивным и рискованным способом, а скорее можно наверняка её погубить. Он и губил и губил. Она тешилась над ним, как могла. Тут ещё другая свалилась напасть: он не мог наконец не увидеть, что ей чуждо решительно всё, что святыней служило его беспокойной душе. Она была прямая и ярая нигилистка. Она обожала террор. Она издевательски хохотала над ним, когда он пытался с ней спорить, горячо и пространно, как некогда спорил с Белинским, то есть стремясь убедить, и ужасно к тому же всерьёз. Она то возвращалась, то убегала, то вновь поддавалась соблазну неукротимых страстей, то грубо и низко отталкивала его. Наконец отшвырнула, как рваный сапог. Он придумал поездку в Италию, чтобы только её удержать, однако тотчас поехать не смог. Она рассердилась, одна укатила в Париж, укатила в тот самый момент, когда у него закрыли любимый журнал. Он заметался в водовороте ликвидаций, кредиторов и смут. Он невыносимо, он жесточайше страдал. Каждый миг, едва освобождался от этих грязных каверзных дел, он неотвязно и неотступно видел только её и её: полногрудая, с безупречным овалом бледного худого лица, едва ли красавица, с несколько вздёрнутым носом и слишком прямыми губами крестьянки, однако удивительно, удивительно хороша, с этими глубокими, тёмными, умными, большими, сверкающими злобой, ненавистью, страстью глазами, с этим выражением то высокомерия, так портившего её, то покорности и простоты. Он был решительно не в состоянии жить без неё и всё-таки, разумеется, жил.
Жажда видеть её, может быть, укрепила его. Он всё одолел и примчался в Париж. Номер в отеле, кажется, снял, как попало бросил, кажется, свой чемодан и тотчас был у неё. Она встретила безрадостно, вяло, точно он был чужой или слишком давно надоел: