— Ты немножко поздно приехал. Всё изменилось несколько дней. Ещё так недавно я мечтала с тобой поехать в Италию, я даже стала учиться итальянскому языку...
Он задрожал, побледнел от дурного предчувствия, уже знакомый с её безрассудным, диким характером, с какой-то опустошающей жадностью глядел на неё и не мог уже видеть без ненависти этих глаз и лица и всего, а она говорила безжалостно, прямо, точно это именно он был во всём виноват:
— Ты как-то сказал, что я не скоро могу отдать моё сердце. Я в неделю, я по первому призыву его отдала, отдала без борьбы, без уверенности, почти без надежды, что любят меня. Я оказалась права, когда ты мной восхищался. Не подумай, чтобы я порицала себя. Я хочу только сказать, что меня ты не знал, да и я сама не знала себя.
Он упал на колени, он зарыдал, он о чём-то молил, он допытывался у неё для чего-то:
— Ты счастлива, счастлива? Одно только слово скажи: счастлива, счастлива ты?
Она глухо ответила:
— Нет.
Он стискивал руки, чуть не вопил:
— Как же это? Любишь и несчастлива? Возможно ли это?
Она призналась с мукой боли в глазах, однако открыто и прямо:
— Он не любит меня.
Он схватился за голову и почти закричал:
— Он не любит тебя! А ты? Ты скажи мне, ты не любишь его как раба? Ах, Поля, Поля, зачем же ты так несчастлива? Это должно было случиться, должно, я это давно уже знал. Ведь ты полюбила меня по ошибке...
Опустил руки, но не поднялся с колен и для чего-то спросил:
— Кто же он? Художник, философ, красавец, демон, поэт?
Она ничего не скрывала, ему на беду, ни малейшей черты, наивная и безжалостная во всём:
— Нет, он не демон и не поэт. Представь, так странно для нас, он ничего в книгах не смыслит. Студент медицины, примитивный, даже банальный, родом испанец, откуда-то с островов. Но, может, в этом-то вся его сила...
Он поднимался, опять вставал перед ней на колени, поднимался опять. Он умолял, только чудом не разрыдавшись у её бесчувственных ног:
Может быть, всё же поедем в Италию? Друг мой, не бойся, я буду тебе только братом!
Она отталкивала, она презирала его. Он жил как в бреду, сознавая только одно, что он совершенно несчастен, как ещё никогда и ни с кем не бывал, и это уже навсегда, навсегда. Жизнь становилась без неё невозможна. Не то чтобы он хотел умереть, если бы так! Состояние жизни, это существование своё на земле он любил с такой страшной силой, с такой поразительной страстью, что согласен был вечно страдать, лишь бы жить, лишь бы существовать на земле, лишь бы вечно длилось это чудесное, это прекрасное состояние жизни. В том-то и дело! Он не в состоянии был жить без неё, он не находил себе места, в его жизни больше не было смысла, он лишался всего, и всё прочее стало ему безразлично. Он только страдал и страдал, бесконечно страдал! И дивился по временам: сколько же может страдать человек?
Однажды она прибежала к нему очень рано, кажется, не было ещё и семи, бледная, с трясущимися губами, со страшным выражением остановившихся глаз.
Он так и ахнул, бросился одеваться, забыл ей стул предложить, выскочил из-за ширм, усадил, что-то на себя натащил, подбежал, заглядывая в лицо, но она точно не видела ничего, только машинально теребила платок и с усилием, тихо, медлительно, с долгими паузами, точно забывала всё время, о чём говорит, рассказала ему, что любит того, примитивного, какой-то особенной, невообразимой, безумной любовью, не может жить без него, а тот, примитивный, сбежал от неё, она преследует, ловит на улице, пишет огромные письма, обличает, грозит, посылает страшные клятвы, умоляет его, но тот, примитивный, нейдёт. И вот она нынче решилась.
Он побледнел, задрожал, закричал: на что, на что решилась она?
Нисколько не изменившись в лице, не взглянув на него, она отвечала совсем равнодушно, каким-то пустым, но решительным голосом, что решилась убить.
Он схватился за голову. У него даже голос пропал. У него едва вырывались какие-то хриплые звуки:
— Как ты можешь, как смеешь кровопролитием решать отношения между людьми?
Она слегка, как-то мертвенно и с трудом усмехнулась:
— Ты, может быть, прав...
— Хорошо, хорошо!
— Я, может быть, не хочу его убивать...
— И не надо, не надо, Бог с ним!
— Но мне бы хотелось, ужасно хотелось бы долго, долго мучить его, истязать...
Он закричал:
— Полно тебе, не стоит того, он всё равно ничего не поймёт, из-за него бессмысленно себя загубить.
Она вдруг точно в беспамятстве провела рукой по виску, и слеза наконец одиноко покатилась по её смертельно бледной щеке: