Его спокойствие, эта неожиданная готовность признать проблемы, а не бряцать достижениями оказались вызовом куда более сильным, чем любая грубость. Внутреннее раздражение во мне поутихло, уступая место жгучему, почти физическому интересу. В этот момент за стойкой Артем, до этого момента глубоко погруженный в свой смартфон, включил кофемашину. Аппарат взревел, как взлетающий истребитель, заполнив кофейню оглушительным шумом, который на несколько секунд сделал любой разговор невозможным.
Пока кофемашина старательно перемалывала зерна и взбивала пар, я окинула взглядом зал. Студенты поспешно собрали свои конспекты и ретировались. Вслед за ними не спеша поднялась и пожилая пара, кивнув на прощание Артему. Теперь в кофейне, оглушенной техногенным рыком, остались только мы двое и женщина с книгой, которую от нас отделяли два пустых столика. Она, казалось, совершенно не обращала на нас внимания, уткнувшись в свои страницы.
Когда шум наконец стих, воцарилась хрупкая, звенящая тишина.
— Позвольте узнать, — первым нарушил тишину мужчина, говоря устало, но с легким любопытством, — с чего вы решили, что я имею к «Факелу» прямое отношение? Почему не просто болельщик с сувенирным чехлом? Или наемный менеджер?
Он бросил короткий взгляд на свой телефон, где под прозрачным пластиком чехла виднелась визитная карточка с тем же логотипом, будто проверяя, не выдает ли его что-то еще.
Я почувствовала, как напряжение между нами смягчается, уступая место чему-то вроде профессионального диалога.
— Чехол — первое, — ответила я уже без вызова, глядя на его телефон. — Но не главное. Вы забыли убрать пропуск. Он у вас на шнурке из кармана пальто свисает. Там не только логотип, но и крупно написано: «Персонал. А. Морозов». А учитывая дорогие часы и манеру держаться — не рядовой сотрудник. Основатель или крупный инвестор. Я права?
Он медленно кивнул, и уголок его рта дрогнул в слабом подобии улыбки, скорее напоминавшем гримасу усталого признания.
— Алексей Морозов, — отозвался он на мою правоту и протянул мне свою крупную прохладную ладонь. — Один из учредителей «Факела».
Он произнес это как-то вяло, чуть манерно растягивая слова, будто признавался в чем-то постыдном, а не в предпринимательском достижении. Его низкий, чуть хрипловатый голос звучал негромко, почти камерно.
— Татьяна, — откликнулась я. — Частный детектив.
Он кивнул, как будто это не стало для него неожиданностью. Артем за стойкой покашлял, не отрывая носа от дисплея смартфона. Женщина с книгой слегка передвинулась на стуле.
— Скажите, почему вы так… нелестно отзываетесь о клубе? — спросил Морозов, изучая мое лицо задумчивым взглядом.
Я отложила ложку.
— Комплекс испортил мне вид из окна. Месяцы стройки под боком — это испытание для нервов. Шум, пыль… Вы спрашиваете честно — я отвечаю так же.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание.
— Простите, — произнес он искренне, но с легкой растерянностью человека, который извиняется за то, в чем не чувствует прямой вины.
— Признание уже чего-то стоит. Но почему именно футбол?
— Ну так это не просто стадион, — он сложил руки на столе. — В комплексе есть тренировочные поля, реабилитационный центр. Мы планируем открыть ДЮСШ — бесплатную для местных детей.
— Амбициозно. Но оправданны ли такие вложения в Тарасове? — я уставила в Морозова пытливый немигающий взгляд.
— Если не мы, то кто? — он развел руками. — Кто-то должен дать детям альтернативу улице.
— Вы говорите как идеалист, — я не сдержала легкую улыбку. — Редкое качество для бизнесмена.
— Может быть, — он мечтательно и слегка растерянно окинул взглядом реку за окном. — Но иногда нужно делать то, во что веришь.
— И все же почему проект такой нервный? — Я отхлебнула кофе.
Морозов внимательно посмотрел на меня:
— Что вы имеете в виду, называя «Факел» нервным?
— Ну. — Я сделала еще один глоток. — За несколько месяцев наблюдений сложилось впечатление. Стройматериалы то приходят не те, то не вовремя…
Морозов удивленно взглянул на меня.
— Это видно по разгрузке, — опередила я его вопрос. — А в прошлый вторник ваши прорабы так орали друг на друга, что мне пришлось закрывать окно. Обычно такие вещи стараются не выносить за пределы площадки, если все идет по плану.
Он помедлил, глядя на свои руки, лежащие на столе.
— Это долгая история. И она едва ли может вас заинтересовать.
В его тоне сквозила не неуверенность, а скорее осторожность, даже некоторая боязнь быть неправильно понятым. И это странным образом задевало меня сильнее, чем любая самоуверенность. Его спокойствие перед моими выпадами и эта уязвимость выглядели почти как вызов — вызов моему цинизму, моей уверенности, что я могу с первого взгляда раскусить любого человека. И это неожиданно, вопреки всему, начало вызывать во мне глухое, нежеланное, но неудержимое уважение.