В нескольких метрах от ее тела, посреди проезжей части, стояла темная дорогая иномарка. Премиальный коричневый внедорожник. Его передняя правая фара была разбита, на капоте зияла вмятина. А водительская дверца была распахнута настежь, болтаясь на ветру. Машина была абсолютно пуста.
Я медленно, очень медленно обернулась к Морозову. Его лицо побелело, под цвет застывшего на тротуаре снега, глаза были прикованы к машине, в них читался шок, непонимание и стремительно нарастающий ужас.
«Моя…» — произнес он беззвучно.
Я непроизвольно сдвинула брови, не сразу поверив тому, что прочитала по его губам.
— Моя… — повторил он уже свистящим шепотом.
Сомнений не оставалось. Это была его иномарка. Та самая, которая вальяжно стояла на два парковочных места, когда я подошла к кофейне. Машина, на которой он приехал и ключи от которой я собственными глазами видела, когда он только-только неловко подсел за мой столик. Эти ключи он потом клал на стол, ронял на пол, снова убирал — они должны были быть при нем. Но водителя не было. А женщина, с которой мы сидели в одной кофейне, была мертва.
Глава 2
Я быстрым шагом направилась к месту происшествия. Возле тела я опустилась на колени, и ледяной холод асфальта мгновенно просочился сквозь тонкую ткань джинсов, заставив меня содрогнуться. Казалось, эта пронизывающая стужа шла не от земли, а из самого тела, лежащего передо мной. Моя рука сама потянулась к карману, и два пальца автоматически легли на прохладный экран смартфона, уже вырисовывая цифры 112. Пальцы дрожали — предательски, против моей воли. Внутри все сжалось в тугой ледяной комок, который мешал дышать. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: всего полчаса назад я пила кофе и строила предположения о бизнес-интригах аккурат напротив этой женщины, а теперь вот — холодный асфальт и смерть.
Я механически проверила пульс, хотя с первого взгляда было ясно — чуда не случится. Тело приняло ту неестественную позу, которая не оставляет сомнений, когда его с такой силой отбрасывает от капота. Кончики пальцев ощутили лишь холод кожи, ни единой пульсации. Да, она мертва.
Отстраняясь от щемящей жалости, я позволила себе одну-единственную человеческую мысль, прежде чем снова надеть маску профессионала: надеюсь, смерть была мгновенной. Надеюсь, она ничего не успела понять и не мучилась.
— Скорую уже вызвали? — спросила я четко, оценивая обстановку опытным взглядом. Мое тело сохраняло профессиональную собранность, движения оставались выверенными, хотя внутри все сжалось в тугой узел. Голос прозвучал ровно, без дрожи — этому меня научили годы работы.
— Да, и полицию тоже, — донесся из темноты чей-то обезличенный ответ.
Я окинула взглядом собравшихся. Человек пятнадцать, не больше. Половина застыла в оцепенении, остальные суетились, не зная, куда приложить руки. И пока обычные люди переживали шок, мой мозг, годами тренированный работать в кризисных ситуациях, уже анализировал детали. Десять-двенадцать человек держали в руках телефоны, снимая происходящее под разными углами. Меня слегка коробила эта всеобщая страсть к фиксации чужих трагедий, но профессиональная часть сознания уже благодарно отмечала: завтра у меня будет полная картина происшествия со всех возможных ракурсов. «Спасибо вам, непрошеные видеокорреспонденты, — с горькой иронией подумала я. — Ваши ролики сэкономят мне время. Вы же обязательно выложите их в соцсетях, отправите на новостные сайты…»
Заставив себя дышать глубже, я бегло, почти по-профессиональному осмотрела тело, стараясь не задерживать взгляд на искаженных чертах лица, на широко раскрытых глазах, застывших в вечном удивлении. Несмотря на свою деятельность, видеть мертвых мне доводилось нечасто. Мои дела обычно вращались вокруг измен, мошенничества, кражи корпоративной информации. И каждый раз, сталкиваясь со смертью лицом к лицу, я ощущала одну и ту же странную волну, накатывающую изнутри, — смесь холодного, почти клинического профессионального интереса (а что случилось? как? какие детали?), щемящей, беспомощной жалости к незнакомому человеку, чья жизнь оборвалась так внезапно и нелепо, и простого, первобытного животного ужаса перед необратимостью и безразличием смерти.
Морозов все это время стоял позади, в нескольких шагах, и я чувствовала его присутствие спиной, ощущала его молчание — тяжелое, густое, почти осязаемое, как физическое давление. Он не подходил ближе, не пытался ничего трогать, не произносил ни слова, но и не уходил. «Оцепеневший, — подметила я про себя, анализируя его состояние так же, как и все остальное. — В ступоре. Но не сбежал». И в моей голове этот факт начал медленно, но верно складываться в пользу его непричастности. Мой профессиональный опыт подсказывал: виновные в подобной ситуации обычно ведут себя иначе — либо бросаются уничтожать улики, суетятся, пытаются что-то объяснить, либо, наоборот, стараются как можно быстрее раствориться в толпе, пока есть возможность. Он же стоял как вкопанный, в той же позе, что и в момент нашего выхода из кофейни, лишь изредка бросая на свою машину — тот самый коричневый внедорожник, который теперь выглядел как неуклюжий, все еще голодный монстр, — испуганные, почти детские взгляды, полные оторопи и непонимания. Он смотрел на нее так, словно видел впервые и не мог поверить, что этот железный зверь, его собственность, часть его жизни, только что лишила жизни другого человека. В его позе читалась не вина, а шоковая беспомощность.