«Я не знаю… но вы же видите, что здесь должно быть какое-то улучшение». (Подробности из жизни пациентки даны в пояснении.) «Это как будто не существует реальной меня. У подростков есть ужасная книга, называется Возвращенная пустота. Именно так я себя чувствую».
(К этому моменту истек час.)
Она продолжила, заговорив о пользе поэзии — и процитировала стихотворение Кристины Розетта (Christina Rosetti) «Исчезновение» («Passing Away»).
«Моя жизнь закончилась циррозом». Затем мне: «Вы отобрали у меня Бога!»
(Длинная пауза.)
«Я просто выбрасываю на вас все, что приходит. Я не знаю, о чем я тут говорила. Я не знаю… Я не… Не знаю».
(Длинная пауза.)
(Вновь смотрит в окно. Пять минут — абсолютная тишина.)
«Несусь просто как облако по небу».
(Прошло уже примерно полтора часа.)
«Вы знаете, я рассказывала вам, что я на полу нарисовала пальцами картину, и как я сильно испугалась. Я не могу этим заниматься — рисованием пальцами. Я живу в грязи. Что мне делать? Хорошо ли заставлять себя рисовать или читать? [Вздох.] Я не знаю… понимаете, мне не нравится пачкать руки при рисовании пальцами».
(Вновь положила голову на подлокотник.)
«Я не хочу приходить в эту комнату».
(Молчание.)
«Не знаю. Я чувствую себя пустым местом, как будто я ничего не значу».
Дополнительная деталь моей манеры обращения с нею, подразумевающая, что она сама не представляет никакого интереса.
«Я продолжаю думать, что какие-нибудь десять минут могут стоить всей моей жизни». (Связь с первоначальной травмой, еще не определена в точности, но постоянно прорабатывается.)
«Полагаю, что травмирующее воздействие должно было повторяться довольно часто, раз эффект такой глубокий».
Описание ее видения собственного детства в разном возрасте — как она старалась соответствовать всему, чего, она думала, от нее ждали, чтобы чувствовать, что она хоть что-то значит. Удачная цитата поэта Джерарда Манли Хопкинса (Gerard Manley Hopkins).
(Длинная пауза.)
«Это ужасно — чувствовать, что ты ничего ни для кого не значишь. Я никто… Нет Бога, и я — никто. Представьте, какая-то девушка прислала мне поздравительную открытку».
Тут я сказал: «Как если бы вы что-то значили для нее».
Она: «Возможно».
Я сказал: «Но вы ведь ничего не значите ни для нее, ни для кого-то другого».
Она: «Я думаю, понимаете, я принялась за поиски такого человека [для которого я что-то значу], который будет значим для меня и сможет видеть то, что вижу я, слышать то, что я слышу.
Может лучше сразу сдаться, я не понимаю… Я не…» (Рыдает на полу, уткнувшись в подлокотник кресла.)
Потом к ней вернулось свойственное ей самообладание, и пациентка поднялась с пола.
«Видите, на самом деле я до сих пор вообще не вошла в контакт с вами».
Я проворчал что-то утвердительное.
Замечу, что до сих пор мы имели дело с материалом моторной и сенсорной игры, по природе своей неорганизованной или лишенной формы (ср.: глава 2, с. 7), а чувство безнадежности и рыдания возникли за пределами этой области.
Она продолжала: «Это выглядит так, как будто какие-то другие два человека находятся совсем в другом месте и встретились впервые. Сидят на высоких стульях и ведут вежливый разговор».
(Во время сессии с этой пациенткой я как раз сидел на высоком стуле.)
«Ненавижу. Я плохо себя чувствую. Но это не важно, потому что это только про меня».
Мое дальнейшее поведение показывало: это только про нее, поэтому это совершенно не важно и т. д. и т. п.
(Пауза, вздохи, демонстрирующие чувство безнадежности и собственной никчемности.)
Момент осознания и включения (то есть примерно через два часа работы).
На данный момент уже начали происходить изменения. В первый раз на протяжении всей работы появилось полное впечатление, что пациентка находится вместе со мной в комнате. Это была дополнительная сессия, которую я предложил в качестве компенсации за вынужденно пропущенную встречу.
Она сказала так, как будто обращалась ко мне в первый раз: «Мне приятно, что вы знали о том, что мне необходима эта встреча».
В этот раз речь пошла о специфических объектах ненависти. Она взялась за поиски цветных фломастеров, которые, как она знала, у меня имелись. Затем она взяла лист бумаги и черный фломастер и сделала памятную открытку к своему дню рождения. Она назвала этот день своим «Днем Смерти».
Сейчас она присутствовала в комнате вместе со мной, была очень-очень настоящей здесь. Я опускаю детали текущих наблюдений, которые все были пронизаны ненавистью.