Ночной туман неохотно расползался с улиц Староместа, оставляя за собой влажные камни брусчатки. Восстающее солнце осветило душераздирающую картину — плачущие девушки, в разорванных одеяниях, шли по узким улочкам, сопровождаемые невозмутимыми наемниками. Рядом ужом вился довольно потиравший руки купец, облаченный в разноцветные одеяния, сообразно обычаям Лиса. Выходившие из домов люди провожали процессию ненавидящими взглядами, избегая, впрочем, встречаться глазами с наемниками. Те не обращали на горожан внимания: приведенные еще Бронном они привыкли к безропотной покорности здешнего люда. Они не замечали, что оставленные позади горожане, дождавшись, пока наемники отойдут подальше, собирались в толпу, неотступно следовали за своими мучителями. А несколько проворных мальчишек, пробравшись узкими дворами, что есть силы устремились вперед, разнося по городу долгожданную весть.
По дороге в порт, где стоял корабль работорговца, наемникам и их пленницам предстояло пересечь Медовичку по большому каменному мосту. Однако на другом берегу их уже встречала толпа — не менее пяти сотен человек самого низкого люда. Впереди них стоял высокий статный мужчина, с всколоченными черными волосами, в которых пробивалась седина. Облаченный в рубище, лишенный даже самой простой обуви, он тем не менее, выглядел величественнее любого лорда, свысока смотря на наемников.
— Что тебе нужно? — раздраженно крикнул купец, — убирайся, святоша!
Толпа ответила ему возмущенным гулом, передние ряды подались вперед, но предводитель остановил их властным движением руки.
— Убирайся сам, торгаш, — спокойно произнес мужчина, — отпусти девушек и тебе позволят уйти. И никогда не возвращайся в Вестерос: таким как ты здесь больше нет места.
Купец, казалось, задохнулся от такой наглости. Красный как рак он повернулся к наемникам, уже потянувшим мечи из ножен, но отдать приказ не успел: вылетевший, казалось бы из ниоткуда камень, смачно врезался ему прямо в лоб. Купец охнул, нелепо взмахнув руками и, пошатнувшись, рухнул с моста в реку. Какое-то время все стояли, словно остолбенев, — и наемники и горожане, — а потом толпа взорвалась воинственными криками. Такие же крики раздались и позади наемников — шедшее за ними сборище числом даже превосходило тех, кто стоял впереди. Душегубы, ощетинившись мечами, пытались прорубить дорогу, но озверевшие люди, вооруженные чем попало, устремились на врага с небывалой яростью, презрев смерть. Староместцы вымещали на наемниках накопившийся за годы гнев и страх, забивая их палками, сбрасывая с моста и мозжа головы выковырянными из брусчатки булыжниками.
За вымещением праведного гнева все уже забыли про плененных девушек — лишь когда на мосту не осталось ни одного живого наемника, выяснилось, что те, в бессмысленной злобе, успели перерезать пленниц. Однако их судьба уже никого не волновала — мятеж, распространявшийся словно лесной пожар, уже не нуждался в дальнейшей подпитке, поднимая все новые кварталы. Убивали наемников, убивали купцов имевших дела с работорговцами, септонов-отступников и всех, кто хоть раз отметился сотрудничеством с врагом. Некоторые солдаты из гарнизона, спасая свою жизнь, перешли на сторону восставших, обзаведшихся теперь оружием. Вскоре мятежники добрались до винных погребов, после чего в городе началось твориться настоящее погромное безумие.
К вечеру у Седмицы стоял невероятный шум — на ступени септы, один за другим поднимались новоявленные вожаки, выкрикивавшие противоречивые призывы к толпе, Одни предлагали идти на Цитадель и перебить «мейстеров-колдунов», другие, — правда таких было заметно меньше, — предлагали брать штурмом Высокую башню и убить поселенную Саломеей тварь, были и такие, кто призывал слать гонцов ко всем лордам и организовать совместный поход на Хайгарден. Их старались перекричать те, кто орал, что все лорды ничем не лучше Бронна и Саломеи, поэтому надо перебить их всех, устроив в Просторе Землю Святой Веры, где не будет ни знати, ни простолюдинов.
Но все эти крики смолкли, когда на ступени септы взошел септон Адриан: тот самый босоногий пророк, что преградил путь наемникам лиссенийца и поднял город на восстание. Сейчас он по праву мог считаться некоронованным королем Староместа.