Минуту Лаклан ничего не говорит. Далеко на заднем плане слышен пьяный смех, но он исчезает. И ночь продолжается.
— Похвально, — наконец говорит он. — Кайла, ты хорошая дочь и она это знает. Но я уверен, твоя мать хочет для тебя лучшего. Того, что сделает тебя счастливой.
Чувствую, как вопрос горит на моих губах, и я делаю все возможное, чтобы его удержать.
Но он может почувствовать изменения в моем теле. Наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.
— Что?
— Ничего, — говорю я
— Можешь спросить меня, — уговаривает он.
Сглатываю.
— Ты знаешь свою мать? — тихо, затаив дыхание спрашиваю я, опасаясь, что он может взорваться.
Он смотрит на меня, прямо в глаза, и я смотрю в его, едва различимые в тусклом свете. Он медленно облизывает губы, кивая.
— Моя мать оставила меня, когда мне было пять. Она была моей единственной семьей. Хотелось бы верить, что она хотела для меня лучшего. Не думаю, что она понимала, что этот поступок сдает со мной. Каким я стану.
Каким я стану.
Слова эхом отдаются в моей голове, резким и впечатляющим в этой темноте, в этом уединении.
Кем он стал?
Кто этот человек-зверь, которого я обнимаю.
Я больше всего на свете хочу это выяснить.
Я смотрю на него вверх, желая больше, чем он дал мне. Он смотрит в сторону, хмурясь, словно ему больно, голова свисает вниз.
— Знаешь, я никогда и никому не говорил так много о том, что случилось, — хрипло говорит он, от глубины его голоса кожу на руках покалывает.
Я прикасаюсь пальцами к его коже, смакуя ощущения его близости.
— Спасибо, что рассказал мне. Ни одна живая душа не узнает об этом.
Он медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Его глаза глубокие, напряженные бассейны, затягивающие меня. Они предлагают утонуть в них, говоря, что я могла бы даже насладиться этим.
Я безнадежна.
Была такой с первой встречи.
— Я знаю, что ты не станешь никому рассказывать, — бормочет он. — Ты не похожа на остальных. Думаю, ты не похожа на всех тех, кого я когда-либо встречал.
Я поднимаю брови.
— Хочешь сказать, у тебя дома нет распутной, незрелой, громкой подружки?
Это шутка, но он не улыбается.
Он кладет руку мне на подбородок, приподнимая голову выше.
— Это не ты. Не то что вижу я.
Я хочу сказать, что так и есть, что все остальные видят меня именно такой.
Но хоть раз в жизни я молчу.
Он проводит пальцем по моей нижней губе.
— Я собираюсь тебя поцеловать, — говорит он.
Господи, это, правда происходит на самом деле? Я этого не переживу.
— Пожалуйста, скажи, что ты не шутишь, — шепчу я.
Его пальцы крепче сжимают мой подбородок, и он опускает свои великолепные губы на мои, на лице все еще хмурое выражение, будто он сам не может в это поверить.
— Никогда не был так серьезен, — говорит он.
Исходя из того, что я знаю о нем, это говорит о многом.
Я закрываю глаза и спустя сладкую, мучительную секунду, его губы встречаются с моими. Мягкие, невыносимо нежные, и я тону в них, падая вниз, все ниже и ниже в кроличью нору.
Поцелуй такой сладкий, медленный и нежный. Это как нежиться на атласных простынях с солнцем, струящемся по вашей коже. Поцелуй такой успокаивающий, но он не делает ничего, чтобы успокоить меня.
Он лишь будоражит этих бабочек. Словно позволяет освободить птиц из клетки. Заставляет мой рот открыться и прижаться к его губам, ненасытно, отчаянно, изголодавшись по всему тому, что он, возможно, может дать мне.
Он отвечает мне тем же. Стонет мне в рот, посылая огонь вниз по моей спине, сжигая дотла мои нервы. Его губы влажные и жаждущие, окутывающие мои с нежностью, дикостью и желанием, которое я могу попробовать.
Он зарывается руками мне в волосы, удерживая меня, его тело поворачивается, прижимаясь ближе к моему. Я крепче хватаю его, притягивая к себе, провожу руками вверх-вниз по его бокам, чувствуя его напряженные мышцы. Проскальзываю пальцами под рубашку, его кожа мягкая и теплая под моей лаской.
Кончиком языка он дотрагивается до моего, и я теряюсь в нем. Мне наплевать, что броня вокруг моего черного, ожесточенного сердца, с каждым страстным поцелуем, каждым глубоким, медленным прикосновением моих губ к нему, слабеет.