Иглсуд, выкатив глаза и дыхнув перегаром, приблизил к нему лицо. Его борода защекотала кожу. Энгус поморщился: этот жалкий нытик благодаря дочке-шлюхе выкарабкался из грязи в бароны, но по-прежнему оставался тупым деревенщиной, потомком жалких барышников. Его сын находился в заложниках у Ворнхолма, и Иглсуд постоянно спрашивал Энгуса, нет ли о нём известий. Каких известий? Мальчишка жив, это Энгус знал: как и везде, в Соуборте у него были свои люди.
— Насколько мне известно, твой сын жив, — высокомерно заверил Энгус Иглсуда.
— Ты уверен? А знаешь откуда? Сведеньица-то верны? — встрепенулся тот.
— Тебе хочется узнать имена моих людей, чтобы сдать их Ворнхолму ради спасения сына?
— Да ты что, ты что? Пошто говоришь-то такое? — засуетился Иглсуд. — Мне такое и в голову не придёт.
«Разумеется, не придёт, — подумал Энгус, — если не подсказать».
— Но что делать-то, если он потребует от меня… Ну, потребует…
— В этом случае следует сообщить мне, тебе понятно? — Иглсуд живо закивал. Достаточно ли он трезв, чтобы запомнить?
Энгус тронул коня и поехал к городским воротам, расталкивая проповедников, бродяг, шлюх, калек и музыкантов, которые табором расположились под стенами, пугая жителей предместий. Они бесконечным потоком просачивались через южные ворота в надежде, что Нортхед предоставит им работу и еду. Город, однако, не вмещал столько желающих, выплёскивая эту свору обратно за городские стены. Недовольные жители пригородов старались выгнать нежеланных гостей, но тем некуда было идти — они соглашались работать за еду. Тут процветали кражи, убийства, драки. С середины весны к беженцам под стенами города добавилась армия солдат, поскольку в городе негде было разместить столько людей: население всего Нортхеда никогда не превышало двадцать тысяч. У шлюх с ворами работы прибавилось, для остальных её стало ещё меньше.
Мельник с ближайшей мельницы набирал бродяг, оплачивая работу кульком муки, что вызывало протесты местных работников, которые не могли трудиться на привычном месте. За зиму в городе снизились цены на рабочие руки, на товары выросли в несколько раз. Две недели назад местные ночью сожгли палатки пришлых — они, как по волшебству, возникли снова, хотя гарь пожара ощущалась до сих пор. Вчера только армия защитила палатки от нового пожара, а горожане в драке недосчитались трёх человек.
Из города уезжали те, у кого имелись дома и земли в деревнях, недовольные наёмники с пустым кошельком, работники кузниц и ювелирных лавок, сидевшие почти без работы. В горах на рудниках работы прекратились из-за постоянных лавин и землетрясений. Валер Мэйдингор с осени не появлялся в Нортхеде. К сожалению, серебро с рудников также почти перестало поступать — лишь недавно Валер по требованию короля прислал немного серебра.
Продовольствие в основном везли по морю через Северную гавань. Этого было недостаточно — город стоял на пороге голода. Огромная армия солдат и бродяг требовала немало еды. Скоро пора сеять, но лучшие сельские угодья в Центральной Сканналии принадлежали Ривенхедам, а там крестьян почти не осталось: кого не убили во время охоты на их хозяев, те разбежались. Несколько деревень полностью опустели. Новые хозяева вряд ли смогут наладить работы, тем более, неизвестно, долго ли они останутся хозяевами. Тот же Иглсуд во владениях Георга сейчас и пальцем не пошевелит из боязни за сына.
— Помолитесь Господу нашему, верните взоры к прежней вере! Бог дарует нам прощение, — донёсся издали хриплый голос монаха.
— Какому богу молиться? — ехидно прервал его щуплый мужчина в драных штанах и обшитой медвежьими шкурками куртке. — Отцу Небесному или Таркуруну? По эктарианскому обряду или зарианскому? Кто у нас нонче в фаворе?
Проповедник начал распекать его за нечестивость, собравшаяся толпа разделилась: те, кто поддержал проповедника, бросились на мужчину, ему на подмогу нашлись пятеро. Завязалась потасовка. Очередной проповедник собрал людей и убеждал их вернуться в эктарианство.
«Давший им хлеба вместо увещеваний будет наиболее успешен в проповедях», — усмехнулся Энгус про себя. Таких проповедников и в Нортхеде полно: они собирают народ, угрожают карами, сеют смуту. Одних казнишь, другие появляются тут же. Некоторые священники, принявшие новую веру, перекрашивались в эту зиму, осмеливались читать проповеди по старым канонам. За такое одну церковь вместе с прихожанами сожгли по приказу короля. Жители города, глядя на пожарище, роптали и шептали молитвы за погубленные души. Дим докладывал, что в ряде мест люди собираются и обсуждают положение, упоминая имя Дайруса.