По мнению Карла, яд должен был подействовать в течение часа, значит, подозреваемых трое. Сбежала только Мая. Её так и не отыскали, допрос служанок больше ничего не дал. Они обе всё валили на Маю, божились, что не виноваты. Георг им верил, но добился от них признания, что ни одна не видела, чтобы Мая что-то клала в напиток. Мая слишком тесно связана с Катрейной, чтобы полагаться на обвинения двух напуганных женщин. Одна из них добавила, что королеве стало плохо с утра. Георг задумался, не могли ли её отравить раньше, до прихода Маи. Его собственный лекарь, однако, заверил, что дильтира подействовала бы быстрее.
Данные о смерти послов противоречили друг другу — Георг не знал, кому верить. Из множества свидетелей никто ничего определённого не сказал. Двух послов зарезали посреди огромного, забитого людьми зала, и никто ничего не видел или боялся сказать. Георг опрашивал десятки человек, не добившись ничего. Суматоха, паника, испуг от новостей о смерти Тории словно сделали всех слепыми. Кто-то очень профессионально разделался с послами на глазах у всех. Но зачем? Случайно ли это произошло одновременно с убийством Тории? Связаны ли эти убийства?
К сожалению, вести расследование как следует не получалось: король торопил Георга, настаивая на пытках. Айварих сам составил списки и присутствовал на большинстве допросов. Катрейна была ему не нужна — чем помешает бывшая супруга, живущая отшельницей вдали от Нортхеда? Вряд ли Айварих верит в её виновность. Он лишь хочет использовать её для расправы над Ривенхедами. Всё, что Георг мог сделать, — доказать вину Ривенхедов раньше, чем это коснётся Катрейны. Однако одно дело государственная измена — Георг уже собрал достаточно улик, чтобы не сомневаться в ней, — а вот убийство Тории в картину не укладывалось.
Сразу после убийства Георг приказал отыскать Дима, который провожал Маю из дворца в день убийства. Тот заявил, что потерял Маю в толпе на площади, и вручил Георгу записку Сиверса Мае с просьбой о встрече. Две ночи Дим провёл в руках палача, но от своих слов не отказался, зато сообщил, что одного из послов убил Крис, о чём ему сказал Сильвестр. Король после разговора с Сильвестром вмешался — Дим вышел из тюрьмы живым и относительно целым, Крис отправился искать Холларда. Сайрона Бадла с Маей не нашли, Краск сказал, что понятия не имеет, где Мая, а её дядя сейчас заграницей. Георг был уверен: Краск знает куда больше, чем говорит.
Визит Айвариха с Катрейной заставил Георга спешить, однако ничего нового об убийстве Тории он не узнал. Георг склонялся к выводу, что Ривенхеды к её убийству не имели отношения. Сказать об этом Айвариху он не мог: тот назначит другого на его место — тогда Катрейне конец. Нужно выиграть время — Георг начал готовить её побег. Пока он неохотно вернулся к очередному допросу.
Палач любовно поглаживал тиски для коленей — два деревянных бруска с острыми шипами, насаженные на два винта. Он использовал прибор на десятилетнем мальчишке, который служил в доме Холларда Ривенхеда и отличался тем, что подслушивал разговоры господ вместо того, чтобы носить воду и колоть дрова. Стоило мальчишке три дня назад при виде внушительного арсенала пыточных инструментов рассказать про один такой разговор — как Холлард с Теодором обсуждали неудачу Илзы в деле соблазнения короля — и палач уже не останавливался. Применив по очереди большую часть имеющихся средств, палач снова и снова задавал парню вопросы тихим настойчивым голосом, вытаскивая ответы вместе с кусками плоти, слезами, соплями и кровью.
Голос — единственное, что отличало палача. Голос да светлые глаза в прорезях маски. Маску эту палач носил, не снимая — она словно приросла к его лицу. На ней виднелись следы крови, некоторые заключённые плевали в неё, но палач всё равно постоянно укрывал ею лицо. Казалось, он никогда её не стирал. Георг ни разу не обращался к палачу по имени — у него не было имени. На вид слабый и невзрачный, палач отлично знал бесчисленные способы пыток, часами рассказывал о видах казни в разных странах, где он побывал специально, чтобы обучиться заморским диковинкам. Так же изобретателен он был на допросах. Он мог любить жертву, ластиться к ней, угощать сладостями, которые обожал, мог угрожать, требовать — каждый миг работы приносил ему безмерное удовольствие.