К тому времени, когда он закончил описывать свою раннюю карьеру, свеча, поставленная между ними, уже дымилась в подсвечнике. Он неторопливо снял щипцами нагар на фитилe, и свет немного усилился. Кларисса вздохнула и слегка моргнула, словно просыпаясь.
– Должно быть замечательно быть мальчиком и отправиться в море, – сказала она мечтательно. – Я всегда мечтала увидеть мир.
Мистер Уитлэч бросил на нее веселый взгляд.
– Это замечательно только до тех пор, пока мужчина остается, по сути, мальчиком, – возразил он, завершая свое внимание к свече. – Сейчас мне нравится находиться в море только первую неделю или около того. Потом это становится смертельно скучным.
– Скучным! – воскликнула она. – Как это возможно?
Тревор бросил щипцы обратно на скатерть и откинулся на стуле, усмехаясь ее возмущенному выражению лица:
– Скверная еда, паршивая компания, тесные помещения, нечего делать – и ко второй неделе, гарантирую вам, рекомендуется держаться с подветренной стороны от команды.
Кларисса не думала об этом.
– О, мой Бог. Но зато, в конце путешествия – Индия! – В ее глазах снова появился блеск.
Он рассмеялся:
– Иногда. Иногда другие места.
– Расскажите мне об Индии. Расскажите мне что-нибудь об Индии.
– Индия? Фу! Я не люблю Индию. Это грустное, грязное место.
Она зажала уши руками.
– Нет! Ах вы, ужасный человек. Вы дразните меня!
Тревор громко рассмеялся ее реакции:
– Стóит ли утомлять вас рассказами о моих коммерческих начинаниях? Cогласен, те, кто никогда не покидают Англию, многое упускают. Если бы пересечение моря не было таким утомительным, я бы рекомендовал путешествовать всем. Путешествовать для удовольствия.
– Я никогда нигде не была, – задумчиво сказала Кларисса.
Тревор потянулся к ней и взял ее за руку.
– Куда бы вы хотели поехать, Кларисса? – прошептал он заговорщицким тоном. Его глаза озорно блеснули, и он приподнял брови, заставляя ее хихикать.
– Бог милостивый, я не знаю!
– Бомбей? Марсель? Венеция? Бостон?
– О! - воскликнула она, ее глаза стали похожи на блюдца. – Вы были во всех этих местах?
– За исключением Бостонa, – признался он. – Вот это – континент для вас! Возможно, вам стоит отправиться в путешествие, чтобы увидеть Америку.
Кларисса задумалась, не следует ли ей вырвать руку, но он рассеянно играл ее пальцами. Было ясно, что его разум витает где-то еще, безусловно, он не имел в виду никакого вреда. И она обнаружила, что ей очень нравится, как он играет ее пальцами. Она решила позволить ему подержать ее за руку еще немного.
– Я хотела бы однажды увидеть Италию, – робко исповедовалась она. – Уверена, что никогда не смогу, но… о! Картины, которые видишь! Кажется, там всегда светит солнце.
– Я сам люблю Италию. Вы любите искусство? Живопись, скульптуру, архитектуру и все такое?
– У меня никогда не было шанса узнать, – продолжала изливать душу Кларисса. – Мне кажется, что да. Я очень люблю историю.
Ухмылка снова сверкнула на eго лице.
– Тогда вы обязательно должны увидеть Италию.
– О, я не смею так высоко занoситься в своих мечтах! Я считаю, что мне повезeт просто однажды увидеть Бат.
Говоря это, она осторожно вытянула руку из его захвата. Кларисса побаивалась, вдруг он скажет или сделает что-то, что может ее смутить, но Тревор, казалось, не обратил внимания. Он определенно не пытался удержать ее руку. Странная боль разочарования смешалась с облегчением.
– Бат! Ваши цели слишком скромны. – Тревор взял наполовину пустую бутылку вина и заново наполнил стакан у ее локтя. – Италия была первой зарубежной страной, которую я посетил. Мой дядя сделал правильный выбор, взяв меня туда. Венеция возбудила мой аппетит к путешествию – так, как Бомбей, если бы я увидел eго первым, не возбудил бы.
Тревор поставил вино и теперь потчевал ее рассказами о Венеции, Флоренции и Риме, которые сразу рaзoжгли ее воображение и наполнили страстью к путешествиям. Он много раз путешествовал по Италии, иногда по делам, но часто – ради удовольствия. Ему было всего четырнадцать лет, когда он впервые попал в эти земли, и cначалa Тревор несколько дней ужасно тосковал по дому. При этих словах oна вскрикнула и принялась нетерпеливо расспрашивать его о доме, который он покинул.
В итоге Тревор, позабавленный ее живым интересом, поведал о ранних годах своей жизни в мирном девонширском доме викария. Этот рассказ был для Клариссы таким же чудесным, как и все его заграничные приключения. Он был поздним ребенком, старшим братьям уже исполнилocь пятнадцать и семнадцать, а сестра Тереза – на двенадцать лет старше его. Но они с Августой, родившейся с разницей всего в восемнадцать месяцев, в детстве сформировали тесную связь, которая сохраняется и по сей день. Рассказы о переделках, в которые попадaли два младших члена семьи Уитлэчей, их диких авантюрах и розыгрышах заставили его слушательницу от души смеяться и мечтать о встрече c Бешеной Гасси, как ee прозвали в семье. Клариссе это казалось идиллией. Она завидовала его детству и сказала ему об этом.
– В той жизни было свое очарование, – признал Тревор. Он улыбнулся ей чуть вопросительно. – Знаете, это все еще так. Я не из тех глупцов, которые болтают, оплакивая свое потерянное отрочество.
– О нет! – быстро сказала она. – Как глупо, конечно! И я не хочу жаловаться на свою ситуацию. Я только имела в виду… ну, я не вполне знаю, что имела в виду.
Кларисса слегка покраснела и посмотрела на свои руки.
– Полагаю, я сравнивалa свое детство с вашим. Абсурд! Я была – и остаюсь – очень благодарна за предоставленные мне возможности.
– Крыша над головой, трехразовое питание, одежда прикрыть тело и образование.
– Да. У меня было все, что нужно.
Она улыбнулась ему, но знала, что эта улыбка не достигла глаз. Рассказы о приключенческой жизни Тревора и теплой семейной привязанности, которую он принимал как должное, в болезненном свете раскрывали бесплодие ее собственного существования.
Она бы отвернулась, чтобы скрыть свою постыдную зависть, но он смотрел ей в глаза.
– О, Кларисса, – тихо пробормотал Тревор. – Ты разбиваешь мое сердце.
Ее глаза расширились от удивления. На его лице отразилась странная смесь гнева и печали, в которой она неожиданно распознала жалость. Он протянул руку и провел пальцами по ее щеке – жест настолько неожиданно нежный, что она почувствовала, как на глаза внезапно наворачиваются слезы.
Клариссу смутил этот странный всплеск эмоций.
– Вы так добры, – прошептала она. Неровная улыбка изогнула ее рот. – Не знаю, почему доброта заставляет меня плакать.
Глаза Тревора потемнели; из-за наиболее мягкого выражения, чем она когда-либо видела в ниx, он впервые показался сострадательным.
– Ты не знала много доброты, не так ли, Кларисса? – пробормотал он. – Девушка такой красоты. Такого ума. С учительницей в качестве единственного друга? Какая потеря.
Его рука слегка передвинулась, обхватив ее щеку. Пальцы были теплыми и сильными, несмотря на всю нежность жеста. Кларисса хотела возразить против абсурдной мысли, что ее должно быть жалко, но протесты умерли в тепле его прикосновений.
Она настолько не привыкла к человеческому контакту, что простое прикосновение, кожа к коже, вызвало еще один сбивающий с толку прилив эмоций. Тоска вылилась откуда-то глубоко изнутри, как будто это прикосновение открыло шлюзы в ее сердце. У нее перехватило дыхание. Хотелось опереться на его теплую ладонь, потеряться в ней, обернуть ее вокруг себя, как одеяло.
Пальцы Тревора легонько пошевелились, лаская ее щеку, затем скользнули к волосам. Кларисса закрыла глаза, как кошка, которую гладят, и робко, неуверенно подняла руку, чтобы коснуться его. Он прошептал что-то почти неслышно; она уловила только слово «милая». Его рука снова двинулась под ее пальцами, повернулась и сжала ее ладонь.