— Но, может быть, дядя, это все-таки осуществимо, может быть, нам удалось бы вместе…
— Нет, это безнадежно, совершенно безнадежно, — стремительно перебил его Роберт Вильрам. И как бы в тупом отчаянии добавил: — Я не могу тебе помочь, поверь мне, не могу.
Он отвернулся.
— Итак, — сказал Вилли, помолчав, — мне остается лишь попросить у тебя извинения за то, что я… Прощай, дядя.
Он был уже у дверей, когда голос Роберта снова остановил его.
— Вилли, пойди сюда. Я не хочу, чтобы ты меня… Тебе я могу сказать об этом. Так вот, все свое состояние — кстати, оно было не так уж велико — я перевел на имя жены.
— Ты женат! — удивленно воскликнул Вилли, и глаза его засветились новой надеждой. — Но если деньги у твоей супруги, то ведь можно же найти какой-нибудь способ… Мне кажется, если ты скажешь своей жене, что…
— Ничего я ей не скажу, — нетерпеливым жестом прервал его Роберт Вильрам. — Не настаивай больше. Все это напрасно.
Он замолчал.
Но Вилли, не желая расстаться с последней, только что забрезжившей надеждой, попытался возобновить разговор:
— Твоя… супруга живет, наверное, не в Вене?
— Нет, она живет в Вене, но, как видишь, не вместе со мной.
Он несколько раз прошелся по комнате, затем горько рассмеялся:
— Я потерял кое-что побольше, чем эполеты, и все-таки продолжаю жить. Да, Вилли. — Он внезапно умолк, но чуть погодя начал снова: — Свое состояние я перевел на ее имя полтора года назад… добровольно. И сделал я это, собственно говоря, больше ради себя, чем ради нес… Я ведь не очень разбираюсь в делах, а она… Нужно отдать ей должное, она очень экономна и очень деловита, так что она и деньгами распорядилась разумнее, чем я когда-либо мог это сделать. Она вложила их в какие-то предприятия, — не знаю точно в какие, да ведь я ничего бы в этом и не понял. Рента, которую я получаю, составляет двенадцать с половиной процентов; это немало, так что жаловаться мне не приходится… Двенадцать с половиной процентов. Но и ни крейцера больше. Вначале я время от времени делал попытки получить аванс, но они оказались тщетны. Впрочем, после второй же попытки я благоразумно от этого отказался, потому что жена полтора месяца отказывалась видеться со мной и клялась, что я вообще ее никогда в глаза не увижу, если еще хоть раз заикнусь о чем-либо подобном. И тогда… тогда я не захотел рисковать. Она нужна мне, Вилли, я не могу жить без нее. Теперь я вижу ее раз в неделю, раз в неделю она приезжает ко мне. Да, она выполняет наш договор, она вообще самое аккуратное существо на свете. Она еще ни одного дня не пропустила, да и деньги поступают точно — первого и пятнадцатого числа. А летом мы каждый год куда-нибудь уезжаем вместе на две недели. Это тоже обусловлено нашим договором. Но остальное время принадлежит ей.
— А ты, дядя, сам никогда не ходишь к ней? — несколько смущенно спросил Вилли.
— Конечно хожу, Вилли. В первый день Рождества, в пасхальное воскресенье и на Троицу. В нынешнем году троица будет восьмого июня.
— А если ты… прости, дядя… если бы тебе пришло в голову в какой-нибудь другой день… В конце концов, дядя, ты ее муж, и кто знает, может быть, ей даже польстило бы, если бы ты как-нибудь…
— Я не могу рисковать, — прервал его Роберт Вильрам. — Однажды — раз уж я тебе все рассказал, — однажды вечером я ходил возле ее дома взад и вперед по улице битых два часа…
— И что же?
— Она не показалась. А на следующий день я получил от нее письмо, в котором было сказано только, что я больше никогда в жизни не увижу ее, если еще хоть раз позволю себе торчать у ее дома. Вот как обстоит дело, Вилли. И я знаю, если бы даже от этого зависела моя собственная жизнь, она скорее дала бы мне погибнуть, чем выплатила бы раньше срока хоть десятую часть того, что ты просишь. Легче тебе уговорить господина консула, чем мне смягчить сердце «госпожи супруги».
— А что… она всегда была такая? — спросил Вилли.
— Не все ли равно, — нетерпеливо ответил Роберт Вильрам. — Если бы я даже все предвидел заранее, мне это ничем бы не помогло. Я покорился ей с первой же минуты, вернее, с первой же ночи, и эта ночь стала нашей брачной ночью.