— Разумеется, он ничего не знает об этом визите, — несколько живее продолжал Вилли. — Это я должен отметить особо. — Она снова удивленно посмотрела на него. — Я вообще давно с ним не вижусь, но это не моя вина. Только сегодня, по ходу разговора, он сообщил мне, что за это время… женился.
Леопольдина весело кивнула:
— Папироску, господин лейтенант?
Она указала на открытую коробку, он взял папироску, она поднесла ему спичку и закурила сама.
— Итак, могу ли я наконец узнать, каким обстоятельствам я обязана удовольствию…
— Сударыня, меня привело к вам то же самое дело, с которым… я приходил и к дяде. Дело это… весьма затруднительное, в этом я, к сожалению, должен сознаться сразу. — Взгляд ее тотчас же заметно помрачнел. — Я не хочу отнимать у вас много времени, сударыня. Словом, без обиняков: я бы вас очень просил… одолжить мне месяца на три некоторую сумму.
Как ни странно, взгляд ее снова просветлел.
— Ваше доверие мне очень льстит, господин лейтенант, — сказала она, стряхивая пепел, — хотя я, собственно, и не знаю, чем заслужила такую честь. Во всяком случае, могу ли я узнать, о какой сумме идет речь?
Она слегка постучала своим пенсне по столу.
— Об одиннадцати тысячах гульденов, сударыня.
Он пожалел, что не сказал — о двенадцати, хотел было поправиться, но вдруг ему пришло в голову, что консул, быть может, удовлетворится десятью тысячами, — и тогда он так и остановился на одиннадцати.
— Да, — сказала Леопольдина, — одиннадцать тысяч — это действительно уже можно назвать «некоторой суммой». — Она провела кончиком языка между зубов. — А какое обеспечение вы предложили бы мне, господин лейтенант?
— Я офицер, сударыня.
Она улыбнулась — почти добродушно.
— Простите меня, господин лейтенант, но в деловых кругах это еще не означает гарантии. Кто мог бы поручиться за вас?
Вилли замолчал и уставился в пол. Грубый отказ и тот смутил бы его меньше, чем эта ледяная учтивость.
— Простите, сударыня, — сказал он. — Формальную сторону дела я, право, еще не достаточно продумал. Я нахожусь в совершенно отчаянном положении. Речь идет о долге чести, который я должен уплатить до завтра, до восьми часов утра. Иначе погибла моя честь и… все, что связано с нею для нашего брата.
Ему почудилось в ее глазах нечто вроде участия, и тогда он рассказал ей, точно так же, как час назад дяде, но живее и искуснее, все злоключения прошлой ночи. Она слушала его со все более явными признаками сочувствия, даже сострадания. И когда он закончил, спросила, многообещающе прищурив глаза:
— И я… я — единственный человек в мире, к которому ты бы мог обратиться в такой момент, Вилли?
Эти слова, особенно ее «ты», сделали его счастливым. Он уже считал себя спасенным.
— Разве я иначе был бы здесь? — спросил он. — У меня действительно больше никого нет.
Она участливо покачала головой.
— Тем более мне тяжело, — сказала она и медленно притушила свою тлеющую папиросу, — что я, к сожалению, не могу быть тебе полезной. Мое состояние вложено в различные предприятия. Я никогда практически не располагаю наличными. Мне действительно очень жаль.
И она поднялась с кресла, словно заканчивая аудиенцию. Вилли, глубоко испуганный, продолжал сидеть. И медленно, беспомощно, почти заикаясь, он стал просить ее, нельзя ли, ввиду благополучного состояния ее дел, все же устроить ему заем за счет кассовой наличности или помочь найти кредит.
Губы ее сложились в ироническую улыбку, и, снисходительно усмехнувшись над его наивностью в делах, она сказала:
— Ты представляешь себе вещи несколько проще, чем они есть на деле, и, очевидно, считаешь само собой разумеющимся, что ради твоих интересов я пущусь в финансовые операции, которых для себя лично никогда и ни за что не предприняла бы. И к тому же еще безо всяких гарантий! Да разве я могу пойти на это?
Но эти последние слова опять прозвучали так любезно, даже шутливо, словно в глубине души она уже была готова сдаться и только ждала от него заклинающих слов мольбы. Он решил, что нашел такие слова, и сказал:
— Сударыня… Леопольдина… На карте стоят мое существование, моя жизнь.
Она слегка вздрогнула; он почувствовал, что зашел слишком далеко, и тихо добавил:
— Простите, пожалуйста.
Взгляд ее стал непроницаем, и, немного помолчав, она холодно заметила:
— Во всяком случае, я ничего не могу решить, не посоветовавшись с моим адвокатом. — И, увидев, как глаза его снова засветились надеждой, сделала предупреждающий жест. — У меня все равно назначено с ним совещание сегодня, в пять часов, у него в конторе. Я посмотрю, не удастся ли что-нибудь предпринять. Тем не менее советую тебе никак не рассчитывать, потому что так называемой принципиальной проблемы я из этого, конечно, не сделаю. — И со внезапной суровостью она добавила: — Да и зачем? — Потом снова улыбнулась, протянула ему руку и на этот раз позволила ее поцеловать.