— Все три мяча были безусловными,— сказал Коля Ватников, желая, должно быть, утешить и ободрить меня.
Но меня не нужно было ободрять. Я и так знал, что дебют оказался удачным. Мой дебют. Несмотря на проигрыш. Несмотря на уныние ребят. Несмотря на скорбную физиономию Павла Матвеевича. Чорт возьми, для меня это было нечто большее, чем календарная игра первенства. Кто спорит: лучше, если бы мы выиграли. Но тут уже пусть расстраиваются форварды. Пусть погрустят немного защитники. Пусть кусают себе локти хавбеки каждому — свое.
— Защитнички,—бормочет Серб, с ожесточением намыливаясь.— Защитнички тоже. Играть не умеют, так за фуфайки хватают. Ты зачем его схватил?— неожиданно выкрикивает он.
Беспрозванный мычит в ответ что-то нечленораздельное.
— Ну, теперь на завод не показывайся,— говорит Жорж.— Да что на завод! Я вот думаю, как бы к автобусу черным ходом пробраться, чтобы не заметили. Хотя все равно, завтра ведь воскресенье. Хозяин приедет, будет нам на орехи.
Когда я возвращаюсь из душевой, в раздевалке уже столько людей, что не протолкнуться; руководство «Монолита», мастера, разные высокопоставленные болельщики, журналисты. Один высокий лысоватый человек в очках привлекает мое внимание. Он суетится больше всех, подходит к игрокам, запросто заговаривает, расспрашивает сочувственно.
— Коля,— обращается он к Ватникову,— объясни, пожалуйста, что произошло с Мыльниковым? Мы все ничего не понимаем.
Ватников мнется, ему, видно, не хочется говорить об этом здесь.
— Мыльникова я удалил с поля,— наконец говорит он. И, чтобы прекратить дальнейшие расспросы, добавляет:— А ты приезжай завтра к нам на завод погостить денек, вот и потолкуем.
Конечно, Ватников приглашает гостя не в цеха. К нам на завод — это значит к нам за город, в рабочий поселок «Монолита», в лес, где по соседству с многоэтажными каменными корпусами разбросаны между соснами уютные маленькие коттеджи, где путь от заводского дома отдыха, в котором мы живем, до местного стадиона, на котором мы тренируемся, отнимает двадцать минут ходу спокойным шагом и где над тонкой, вонзенной в небо заводской трубой вечно курчавится синеватый с серой опушкой дым.
— Завтра?—Лысый задумывается.— Пожалуй, в самом деле приеду, я у вас с прошлого года не был.—Он подходит ко мне.—Привет, Балмашев. Не узнаешь? Э, брат, стыдно: я о тебе сколько хорошего писал, а ты меня даже признавать не хочешь. Глассон.
Ага, Глассон. Журналист. Теперь понятно. И голос его теперь я тоже узнаю: это он разговаривал с Кравченко в коридоре перед началом матча.
—- Привет,— говорю я.— Уже вспомнил.
— Ну, то-то. Поздравляю, старина, с боевым крещением. Или лучше сказать — с боевым «мячением», а? Давай лапу. Знаю, знаю, что ни в чем не виноват, потому и поздравляю. Слушай, я тебя вот о чем просить хочу. В будущую субботу «Выстрел» играет с ленинградцами — ты бы написал для нас отчетик, а? Я за тобой на машине заеду, после стадиона — ко мне в редакцию, а потом опять на машине отправлю. По рукам?
— Ладно, — говорю я.
После таких поздравлений отказываться неудобно.
— Ну и прекрасно...— Глассон уже трясет руку Павлу Матвеевичу.— Ничего, Паша, не расстраивайся. Впереди еще двадцать пять игр.
Я выхожу из раздевалки, и тотчас же стая мальчишек и подростков с криками — «Балмашев, Балмашев, качать его»—набрасывается на меня. Какой-то малец, ухватив меня за ногу, хлопает восторженно по чемоданчику: «Молодей, Андрюша». Это ему-то я Андрюша, а? «Не надо, ребята»,— прошу я. Наивная просьба! Дрыгая ногами, я взлетаю в воздух — раз, потом другой, третий. И до чего сильны чертенята, запросто подкидывают семьдесят пять килограммов живого веса и бережно ловят и опять подкидывают. Я люблю футбольных мальчишек. Может быть, потому, что сам я когда-то также бегал на матчи и также дожидался после окончания игры выхода Селина или Канунникова. А сейчас эти ребячьи восторги мне почему-то особенно приятны.
Я с трудом освобождаюсь от мальчишек. Надо пробиваться к автобусу. Кто-то язвительно говорит сзади: «Качайте его, качайте. Есть за что качать, три штуки проглотил. Качайте». Это наш. По тону слышу, что наш: недоволен проигрышем.