— А-а...— мычу я. И продолжаю валиться в бездну: — Вы разве «болеете»?
— «Болею»,— говорит она, и на лице ее написано: «Вот уж не думала, что ты так глуп».
— Может, в волейбол пойдем поиграем? Вы играете в волейбол?
— Играю. Но больше люблю теннис.
— Можно и в теннис,— соглашаюсь я. — Пойдемте. Только я плохо играю.
— Я тоже не Озеров.
Мы идем к теннисным площадкам, но они все заняты. Я минутку соображаю, как быть, и вдруг выпаливаю:
— Что же это брат вас бросил, а?
— Да, вы правы,— холодно говорит она. — Я пойду поищу его.
И быстрым шагом уходит.
Я в растерянности топчусь на месте, но итти за нею не решаюсь. Несколько минут наблюдаю, как Глассон перекидывается мячиком с Никитой Колмаковым. Играет Глассон плохо, но зато очень темпераментно и все время комментирует свои удары.— «Вот это так хавболей», «Получайте бэкхэнд», «Ешьте драйв»,— хотя ни хавболеи, ни бэкхэнды», ни драйвы у него не получаются.
Потом я отправляюсь бродить по стадиону. В укромном уголке, у забора, под двумя соснами натыкаюсь на Жоржа. Он, конечно, рисует очередной пейзаж. Поодаль, расстелив на траве одеяло, расположился Кравченко. Чего это он в воскресенье, с утра пораньше взялся за книгу? Ах, да, у него же сессия на носу. Тяжеленько, должно быть, приходится парню, не очень-то в этакий вот майский полдень лезут в голову формулы.
Ни Жорж, ни Кравченко не обращают на меня ни малейшего внимания, и я плетусь дальше. Встречаю Серба. С женой и детьми он отправляется на прогулку. Глядя, как ведет он за руку свою дочку, и слушая, как покрикивает на сына («Геннадий, не ковыряй в носу»), трудно поверить, что вчера этот заботливый палаша, точно мальчишка, носился по полю за мячом.
— В лес, Валя?
— Угу!
Я провожаю его взглядом. Что за нелепое у меня состояние: не знаешь, куда приткнуться. Может, и в самом деле пойти поиграть в волейбол, всё равно ведь лучше ничего не придумаешь...
Так: Игорь Беспрозванный, Галя Протасова, Картуз, Томилин и Люся играют против легкоатлетов. Легкоатлетов четверо, и они зовут меня в свою команду, они знают, что я сильный волейболист. Это и понятно — я был бы плохим вратарем, если бы не играл хорошо в волейбол. С удовольствием занимаю место на площадке. С удовольствием не потому, что мне так уж безумно хочется поиграть в волейбол, а потому главным образом. что по ту сторону сетки я вижу против себя Люсю.
Мы играем шесть сэтов подряд и все шесть выигрываем. Люся кричит:
— Еще партию! Реванш.
— Хватит с вас, — говорю я.— На всё лето вперед хватит отыгрываться.
Может быть потому, что соревнование — моя стихия, я не чувствую больше смущения. Вместе с Люсей мы выходим с площадки.
Она говорит с вызовом:
— А вы играете в волейбол намного лучше, чем в футбол. Может, вам стоит переменить профессию?
Я отвечаю, усмехаясь:
— Я за свою жизнь достаточно профессий сменил. Рабочим был, солдатом был, а теперь вот думаю в институт . поступать. Так что, как видите, мне не привыкать.
— Вы здесь на заводе работали?
— Да, сменным мастером на «Монолите» был. Если хотите знать, так и в газету я первый раз попал как стахановец, а не как футболист. Был такой портрет в «Комсомолке» лет десять назад. Даже одиннадцать. И заметка была. Не читали?
— Нет, знаете ли, я тогда только «Пионерскую правду» читала,— смеется она.
— Да? — Я мысленно прикидываю, сколько ей может быть лет: двадцать один, должно быть, двадцать два — от силы.
—А вы где работаете? — спрашиваю я.
— Я не работаю. Я учусь.
— Учитесь? В инфизкульте, да?
Она улыбается:
— Вы считаете, что сестра футболиста должна непременно учиться в инфизкульте? Нет, я учусь в консерватории.
У меня вытягивается лицо.
— В консерватории?
Она опять улыбается.
— Да, по классу фортепиано.
Я говорю:
— Петька, между прочим, тоже неплохой слух имеет. Музыкальный парень.
— Ну, что вы — музыкальный. Кроме оперетты и джаза, ничего признавать не хочет. Представляете: как-то разучиваю дома сонату Шопена, а он говорит — слушай, ты не можешь переделать эту похоронщину на румбу?
Сонату Шопена? Гм! Надо, пожалуй, переводить разговор.
— А как это вышло, что вы стали болельщицей? — спрашиваю я.— Вас, что, Петька на стадион затащил, да?
— Нет — отец. У меня отец, знаете, какой? Потомственный болельщик «Монолита». И меня с малолетства к футболу приучил. Я ведь вам цветы еще до войны подносила, не помните? Смешная такая девчонка была, с косичками. Не помните? А я хорошо помню. Скажите,— вдруг говорит она, — почему вас все приятели называют Дюшей?