— Есть немножко, — соглашаюсь я. — Особенно за Арчилом Элианой придется следить. Я против него пять лет не играл, а, говорят, он все такой же. Ничего— сыграю.
— Конечно,— говорит она ,— не сомневаюсь.
— А вы не пойдете со мной на стадион в субботу? — говорю я, вспомнив о своем уговоре с Глассоном. — Мне как раз нужно отчет писать и вот...
— В субботу? — Она морщит лоб. — В субботу? Нет, не могу, в субботу у меня как раз зачетный концерт.
— Как хотите, — хмуро говорю я.
— Только не дуйтесь. Я бы с удовольствием пошла, но что же делать? Вот если бы вы могли позвонить мне домой после матча... Вечером. Согласны? Ну — пишите телефон. Скорее же, поезд идет. Миусы, один, двадцать...
Я растерянно шарю по карманам: как на зло — ни карандаша, ни бумаги.
— Ну что же вы (электричка, громыхая, останавливается у перрона)? Не на чем записать? Фу, какая я глупая. — Люся бежит к вагону. — Петя же может сказать вам...
И уже из вагона, смеясь, кричит мне:
— До свидания, Дюша-а...
4.
За два дня до матча с южанами у ребят началась неизбежная перед ответственным соревнованием и знакомая всякому футболисту предигровая лихорадка. У каждого «лихорадка» выражалась по-разному: одни, становились молчаливыми и задумчивыми, другие, наоборот, раздражительными и не в меру обидчивыми, третьи теряли аппетит. Во всем этом, однако, не было ничего страшного, хотя бы потому, что и противники наши — южане — должны были испытывать то же самое. Скажу даже больше: предматчевая «лихорадка» в известной степени влияет на игроков благотворно, она сплачивает их в едином стремлении к победе, какого бы напряжения сил это им ни стоило, объединяет в желании, как говорят футболисты, «лечь костьми», но выиграть, выиграть непременно. Я по себе знаю, чего стоят нашим футболистам часы и дни, предшествующие какому-нибудь международному матчу: ребята нервничают так, что со стороны, наверно, походят на хронических неврастеников, а не на спортсменов, но зато на поле выходят, стиснув зубы, и мысль у всех одна — не сдадимся, ни за что не сдадимся, и курс у команды один— на победу!
Я заразился «лихорадкой» не раньше и не позже других, и симптомы ее обнаружились у меня настолько явственно, что причины своей стычки с Кравченко я готов был искать сначала в той повышенной нервозности, которая была естественным результатом моего лихорадочного состояния. Я даже думал, что и остальные ребята, да и Павел Матвеевич, которого, несмотря на все его старания скрыть свою «болезнь», тоже заметно лихорадило, склонны объяснять нашу стычку теми же причинами. Впрочем, говорить надо не о стычке вообще, а о моем вызове на стычку, потому что Кравченко-то как раз вел себя очень сдержанно и спокойно и ничем не хотел меня обидеть, да и не обидел в сущности, если не считать его злосчастной фразы насчет пенальти. Но то, что он не только имел право, но и должен, обязан был сказать мне это, и то, что зря я, оправдываясь перед самим собой, выторговывал у совести скидку на «лихорадку», и то, наконец, что ребята и Павел Матвеевич и не думали считать меня правым в этой истории,— все это я понял позже, но для этого понадобилось еще не одно испытание.
Началось всё с того вечера, когда, проводив Люсю на станцию, я медленным шагом возвращался домой, раздумывая над тем, почему я, никогда раньше не робевший перед девушками и привыкший к тому, что принято называть внешним успехом, чувствую себя наедине с Люсей этаким тюленем, этаким увальнем из той породы застенчивых юнцов, которые при первом знакомстве с девушкой теряются и от смущения не знают, о чем с ней говорить и как себя держать.
Как водится в таких случаях, я стал вспоминать, что она мне говорила и что я ей отвечал, и старался представить себе, какое у нее было выражение лица, когда она меня слушала, и как сам я выглядел в это время, и так, перебирая в памяти фразы, которыми мы обменивались, и уже заранее обдумывая, что я скажу ей при нашей будущей встрече на центре поля (это, разумеется, будет нечто тонкое и остроумное), я ощутил внезапное беспокойство, и меня охватило сомнение: а не напрасно ли я так уверен в своей незаменимости, и не решит ли, чего доброго, Павел Матвеевич поставить на эту игру Кравченко? Не знаю почему, но возможность такого конфуза показалась мне вдруг очень реальной, и как ни старался я успокоить себя, как ни призывал на помощь всю свою самоуверенность. но фантазия моя против воли работала теперь в другом направлении, и я представлял себе уже не свидание наше в центре поля и не то, как я принимаю от Люси цветы, а то, как она, не видя меня в составе команды, топчется в растерянности у выхода на поле, не зная, то ли отдать букет Кравченко или Ватникову, то ли вообще никому не отдавать, а я в это время плетусь по кромке поля дорогой запасных, и зрители провожают меня недоуменными взглядами. А потом я гляжу на спину Кравченко и на игру сквозь сетку ворот и через полтора часа возвращаюсь в раздевалку, так и не прикоснувшись ни разу к мячу.