Вот о чем раздумывал я, возвращаясь домой со станции, а на завтра нашелся еще повод, увеличивший мое беспокойство: в «Вечорке» на четвертой странице были помещены два снимка — «С поля битвы — на поле стадиона!» На левом снимке я был изображен в военной форме при всех орденах и медалях, а на правом, рядом с Ватниковым в центре поля,— улыбка во все лицо, в руках огромный букет цветов... А потом Картуз, ездивший по делам в город, сказал мне, что почти на всех уличных щитах, где вывешена «Вечорка», вырезаны куски с моими портретами. И хотя я и раньше знал, что мальчишки безжалостно кромсают все газеты, в которых есть что-нибудь о футболе, но все-таки сообщение Картуза должно было бы быть мне приятно, и будь мое настроение иным, я, наверно, не смог бы скрыть своего удовлетворения, так же, как не смог скрыть его накануне, когда Жорж читал мне выдержки из отчета Алфимова. Но на этот раз ни сообщение Картуза, ни сами портреты нисколько меня не порадовали. Хорошо я буду выглядеть после этих портретов на скамье запасных! Что и говорить — в самый раз угадали газетчики со своей рекламой, будь она неладна.
Но больше всего обескураживала меня та энергия, с которой тренировался в эти дни Кравченко. Даже Серб, которому вообще трудно угодить, сказал про него с уважением: «Вот трудится парень!». Конечно, если бы я заставил себя трезво взглянуть на вещи, то понял бы, что ничего в этом не было необычайного, потому что Кравченко трудился так всегда, и я не раз прежде обращал внимание на то, как преображается он на тренировках, и удивлялся тому скрытому запасу энергии, спортивного темперамента и работоспособности, которые таились в нем за внешне спокойными и медлительными повадками. Кравченко никогда не тренировался с холодком, с видом мученика, отбывающего повинность. Ему не надо было как это обычно делает Жорж, подчеркивать свою старательность, чтобы ублажить тренера и отвлечь от себя его внимание. Признаюсь, что я и сам иногда плутовал: получишь десять упражнений на гибкость, шесть сделаешь на совесть, а четыре кое-как, лишь бы отделаться. Кравченко — не то: он все десять раз будет гнуться и ломаться с таким остервенением, что иной раз подумаешь: десятое сделает и не встанет, сил не хватит на ноги подняться. Ничего подобного — вскочит, и, глядишь, следующее упражнение выходит у него ничуть не хуже, и он еще, закончив обязательную часть урока и отдохнув немного, примется изобретать что-то свое, особенное, что-то такое, что может помочь ему, как он, очевидно, полагал, добиться лучшей прыгучести или более надежной хватки мяча, или большей точности глазомера. И хотя внешне я относился к его бесконечным экспериментам со снисходительной иронией человека, которому всё, к чему так стремится соперник, далось гораздо проще и легче и которому не пришлось вот так, годами, по каплям нацеживать свое мастерство, но все-таки упорство и настойчивость Кравченко не могли не вызывать уважения, и я порой ловил себя на том, что почти восхищаюсь им.
Тот путь от клубной команды до сборной Союза, который я, если можно так выразиться, пробежал по удобному, асфальтированному шоссе за один сезон, этот путь оказался для Кравченко куда более тяжелым. Он не бежал, но карабкался к спортивной славе по отвесным кручам, в кровь разбивая руки, срываясь и вновь устремляясь вверх и затрачивая массу труда и энергии, чтобы достичь вершины. Может быть, победа его, когда он добрался, или почти добрался до вершины, показалась ему слаще, чем когда-то она показалась мне. Не знаю. Я вообще не задумывался над этим и тем более не думал теперь. Я твердил себе одно: так не может тренироваться дублер. Так может тренироваться только спортсмен, который твердо знает, что ему предстоит в недалеком будущем ответственное соревнование.
К матчу с «Южной звездой» ребята готовились с великим усердием. Все знали, что вырвать у южан два очка, пожалуй, еще труднее, чем у «Выстрела», и понимали вместе с тем, что второй подряд ноль в таблице первенства будет для нас равносилен катастрофе. Даже ленивец Жорж, охотно отлынивающий под любым предлогом от тренировки, и тот изменил на этот раз своему характеру.