Не дождавшись возражений, Серб говорит:
— Просто вытолкаю в шею. Без всяких церемоний...
И опять никто не обнаруживает желания вступить с ним в спор, чего он явно жаждет, и опять он принимается бубнить:
— Это я тебе говорю, Колмак. К тебе всегда таскаются разные знаменитости. Так вот имей в виду: вытолкаю в шею.
Никита Колмаков спрашивает, не поднимая головы:
— Кто же это ко мне таскается, скажи пожалуйста?
Никита всегда вежлив, всегда тщательно выбрит и модно одет и очень любит говорить о своих бесчисленных знакомых, среди которых великое множество писателей, композиторов, артистов, музыкантов и прочих людей из мира литературы и искусства.
— Как это кто?— возмущается Серб.— А длинный, носатый не приходил что ли?
— Во-первых, это было в прошлом году...
— В прошлом? Мало ли что в прошлом. Понравилось в прошлом, так и в нынешнем придет.
— А во-вторых,— спокойно продолжает Никита,— он приходил не ко мне, а вообще... писать о команде.— Будто ты не знаешь.
Не найдясь, что ответить, Серб с огорчением умолкает.
Я открываю чемоданчик. Сверху тускло поблескивают желтой кожей новенькие вратарские перчатки. Будапештская покупка. Вернее, не покупка, а подарок однополчан под демобилизацию. Ребят соблазнили заверения продавца, что в таких точно перчатках, купленных в этом же самом магазине, играл знаменитый венгерский вратарь Сцабо. Ребятам очень хотелось сделать мне приятное на прощанье, и они решили, что лучше подарка для меня не придумаешь.
«Ты только не вешай их как почетный приз над кроватью; в первом же матче попробуй и не снимай потом весь сезон».— Это. кажется, говорил мне комбат. Вот сегодня я их и попробую. Новые перчатки, новые бутцы, новая кепка. Только свитер прежний: латаный, вылинявший, пропахший нафталином. Пять лет пролежал он на дне материнского сундука, но для футболиста старая, видавшая виды спортивная амуниция — все равно, что испытанная, пристрелянная винтовка для бойца: к ней привыкаешь, она кажется удобной, надёжной и расставаться с ней, менять ее не хочется.
— Долго ковыряетесь, инсайды,— командирским тоном говорит вдруг Серб. —Вы что, и на поле так ковыряться будете?..
Инсайды не отвечают на вызов Серба. Инсайды заняты своим делом. Жорж Терентьев, недовольный тем, как он перебинтовал ступни ног, распускает бинты и, насвистывая, принимается свертывать их заново, а Гриша Мыльников роется в чемоданчике, отыскивая запасную шнуровку для бутц.
Жорж — предмет постоянной ненавести и презрения со стороны Серба. Он не нравится Сербу решительно всем: своей ленью и добродушием, страстью к живописи и тем, что, занимаясь живописью, он никогда не рисует футболистов, а вечно возится с какими-то нелепыми облаками и деревьями. Сколько раз на моих глазах, тыча в бедного Жоржа пальцем, он шипел: «Вот. У него спросите, почему проиграли. У художника спросите». Больше всего его бесило, что Жорж оставался при этом совершенно невозмутимым.
Гришу Мыльникова я почти не знаю, помню только, что до войны он играл в нашей детской команде. В раздевалке я с Мыльниковым первый раз. Я искоса наблюдаю за ним. Это очень красивый девятнадцатилетний мальчик, успевший (отчасти, должно быть, благодаря своей внешности) за один год стать любимцем трибун. Кончив одеваться, он достает из чемоданчика книгу (кажется, это «Королева Марго», Дюма), которую читал, не отрываясь, в автобусе по пути на стадион, а на ее место аккуратно укладывает щитки. Потом закрывает чемодан.
— Сегодня с хозяином по телефону говорил...— Ватников с чрезвычайно сосредоточенным видом топчется на одном месте — пробует, удобно ли ногам в бутцах. — Ничего,— бормочет он,— ничего... Да... Ну, как, спрашивает, ребятки, настроение? Я говорю: настроены выиграть, Семен Ефимыч. Доволен.
— На игре он будет?—спрашиваю я.
— Ну, куда там...
«Хозяин», он же Семен Ефимович — директор завода «Монолит», по имени которого и называется наша команда. Директорствует он на моей памяти бессменно лет пятнадцать. Ему за пятьдесят, и у него больное сердце, и врачи запретили ему не только бывать на играх с участием «Монолита», но даже слушать трансляцию матчей по радио, что не мешает ему, однако, исправно «болеть» за команду и принимать в делах ее самое горячее участие. Секретарша его Галя Протасова, тоже отчаянная болельщица и к тому же тайная (так думает она) поклонница нашего правого защитника Игоря Беспрозванного, знает, что футболисты — всегда желанные гости в директорском кабинете, и она никогда не чинит препятствий, если кому-либо из ребят надо попасть на прием к Семену Ефимовичу.