— Ну, допустим,— неуверенно соглашается бритоголовый.
— Вот я вам по себе скажу,— продолжаю я, заметив, что остальные журналисты с интересом прислушиваются к нашему спору. — Смотришь в кино картину какую-нибудь, и кого прежде всего запоминаешь? Главного героя, верно? Он и на виду всегда, и внешность у него подходящая, и песенку какую-нибудь споет — чего же ещё. А назавтра прочитаешь в газете рецензию, и, глядишь, критик то обращает твое внимание не на героя, а на другого артиста, которого ты, по совести сказать, и запомнил-то плохо! И сразу как-то иначе игру артистов оцениваешь, да и всю картину по-другому себе представляешь, и детали отдельные выплывают в памяти..
— Вы хотите сказать...—начинает бритоголовый.
— Он хочет сказать,— приходит ко мне на помощь Глассон,— что сидя в кино, следит прежде всего за тем, как развернутся на экране события, а как играет герой ему не столь важно, тем более, что герой-то обычно появляется на экране в более выигрышных ситуациях, чем остальные действующие лица. Так, Андрей?
— Да,— подтверждаю я.
Я вопросительно гляжу на бритоголового и на других журналистов. Понимают ли они меня? Ведь речь идет уже не о Кравченко, а о чем-то большем, о футболе вообще, о понимании игры, о способности правильно ее оценивать.— Вы так стараетесь доказать мне, что Кравченко сильнее вас,— усмехаясь, говорит бритоголовый. — что я теперь готов с вами согласиться.
— Я стараюсь доказать,—отвечаю я холодно, — что нельзя с такой поспешностью, как это делаете вы, приклеивать ярлычки.
— Ярлычки? — обижается бритоголовый.— Да я, слава богу, на футболе собаку съел.
— Ты ее не съел,—хохочет Глассон. — Нет, Алфимов, ты ее не съел, а проглотил, не разжевывая. Алфимов? Тот самый, который посвятил мне в отчете об игре с «Выстрелом» столь лестные строки? Вот он каков! Жаждал, наверно, познакомиться со мной, потолковать по душам, а вместо этого мы чуть не поссорились. Но ведь он неправ. Когда Кравченко в воротах, то кажется, что он не играет, а работает, так экономны его движения, так рассчитан каждый шаг. Его игра, быть может, чуточку тяжеловесна, но зато в ней есть та солидная добротность, та внушающая доверие его тренеру и партнерам по команде надежность, какие отличают спортсменов, достигших своего мастерства ценой долгого и тяжелого труда. Это тотчас же отметит взгляд знатока, но это не всегда распознает рядовой зритель.
— Уговорили, уговорили, — отмахивается от Глассона Алфимов.— Уговорили и насчет ярлычков и всего прочего. Кравченко — сильнейший вратарь страны, так мы теперь и будем писать...
И поглядывает на меня, словно желая сказать: «Так-то ты отвечаешь мне на дружбу, на доброе мое отношение к тебе. Ладно, посмотрим, кто от этого выиграет».
— Так и будем писать. — повторяет он.
Ах, ты опять за свое?
— Хотя,— говорю я, посмеиваясь, — некоторые из ваших ярлычков приклеиваются довольно прочно. Вот с Мыльниковым хотя бы, в отчете вашем. «Футболист Мыльников» — это вы здорово подметили. Его теперь так вся команда называет.
— А кто же он по-вашему — тореадор, что ли? — огрызается Алфимов.
Вся ложа хохочет, а Алфимов краснеет так, что даже бритая голова его, похожая на биллиардный шар, становится яркопунцовой, точно сию секунду к ней мгновенно пристал загар.
Оскорбленно пожав плечами, Алфимов отворачивается. Ладно, пусть обижается. Ему и невдомек, какое удовлетворение доставил мне наш спор. Словно, отстаивая Кравченко, я отдал ему часть того долга, который остался за мной со вчерашнего дня.
В перерыве я выхожу размяться и тут, за трибунами, встречаю Арчила Элиаву. Мы не успеваем еще обменяться рукопожатием, как нас тотчас же обступают болельщики. Нет, их не интересуют наши персоны. Их бесконечно пленяет возможность услышать из наших уст последние футбольные новости. Болельщику всегда кажется, что в футбольном мире каждый день совершаются какие-то важные события, перемены, о которых он не осведомлен: кто-то куда-то переходит, кто-то собирается переходить, кто-то переходить передумал, кто-то заболел и так далее и тому подобное. Узнать новости первому и потом с таинственным видом, не сразу («скоро сами всё узнаете»), заставляя себя упрашивать, выкладывать их с недомолвками и намеками — это для настоящего болельщика подлинное наслаждение.
Я разговариваю с Элиавой, рассеянно отвечаю на приветствия (на стадионе всегда выясняется, что знакомых у тебя значительно больше, чем ты предполагал), а сам через головы болельщиков вглядываюсь в гуляющую публику, отыскивая в пестрой сутолоке костюмов и платьев знакомое светлошоколадное пятно. Почему-то я представляю себе Люсю только в том костюме, в каком видел ее в первый раз.