Простившись с Элиавой, я сразу натыкаюсь на старика Лебеденко, того самого Лебеденко, сменного мастера с «Монолита», который перед игрой с «Выстрелом» кричал Павлу Матвеевичу: «Чтобы три штуки, Паша, не меньше. Три штуки!» Лебеденко принадлежит к числу тех стариков-болельщиков, которых из-за их фанатической приверженности к футболу многие считают фигурами чуть ли не полуанекдотическими. Но что делать, если старики эти — живая реальность? Лебеденко знает лично не одно поколение футболистов «Монолита», для него и сорокалетний Павел Матвеевич, которого он помнит еще игроком пятой клубной команды, — а тому уже лет двадцать, — всего только Паша, и я отношусь к нему с уважением и немного побаиваюсь.
— Здравствуй, Иван Трофимыч, — говорю я. — Ты, как всегда, ни одного матча не пропускаешь?
— Да, вот пришел посмотреть, может, «Выстрел» ничью сделает, — отвечает он. — Я ведь сюда прямо с работы, домой забежать переодеться не успел...
— Ну, что за беда...
— Беда, конечно, небольшая. Вот завтра думаю и костюм выходной надеть, и ордена, значит, на грудь, как у тебя... Или не стоит парад затевать? Или и не приходить вовсе? Как скажешь? — говорит вдруг он.
— Да что же сказать. Как всегда... Будем стараться, Иван Трофимыч.
Слова «будем стараться» он пропускает мимо ушей.
— Это как понимать — как всегда? Как в прошлый раз, что ли?
— Иван Трофимыч, ты же не первый год футбол смотришь, сам понимаешь: что я тебе могу еще сказать?
— Что. что? Сам знаешь что. Ну, а ты-то сам как?
— Я в порядке.
— В порядке? А с Кравченко ладишь? — неожиданно спрашивает Лебеденко. — Не ссоришься?
Вопрос застает меня врасплох.
— Нет, почему же, — бормочу я. — Зачем ссориться...
— Гляди у меня, Андрей...— Старик подозрительно смотрит на меня. Потом вдруг лезет в карман, вытаскивает миниатюрный, изящно отделанный портсигар, подбрасывает его на ладони. — Вот, гляди, какую я тебе штучку на досуге сработал. Надо бы завтра преподнести, коли выиграете, да уж всё равно. Бери.
На крышке портсигара изображены футбольные ворота и мяч, ниже надпись: «А. Балмашев, «Монолит». 1946 год».
— Спасибо, Иван Трофимыч, — говорю я (я не столько растроган, сколько удивлен этим подарком).— Спасибо тебе... но ведь я не курю.
— Ну, ничего,— беспечно говорит он. — Пускай лежит. Может, на старости лет закуришь.
Я прячу портсигар в карман.
6.
Отчего так неистово свистят трибуны? Я открываю глаза: Павел Матвеевич, Кравченко, Ватников, Арчил Элиава и еще кто-то, кажется судья, склонились надо мной.
— Что, Андрюша? Ну, как? — тревожно спрашивает Павел Матвеевич.
— Ничего, — говорю я, — ничего, в порядке,
— Андрюшенька, дорогой прости, пожалуйста... — Арчил Элиава помогает мне встать. — Я никак не хотел... Такая глупость...
Меня все-таки пошатывает. Сколько времени я был без сознания? Вероятно, секунд двадцать, может быть, тридцать, не больше. Ох! Я поворачиваюсь так стремительно, что чуть не падаю снова, и Кравченко поддерживает меня.
Где мяч? Кравченко, угадав, что я ищу глазами, успокоительно похлопывает меня по спине и шепчет: «Порядок, порядок». Теперь и я вижу: мяч покорно лежит у штанги ворот, по ту сторону лицевой линии. Я делаю нетерпеливое движение, и рука Кравченко соскальзывает с моего плеча. Чорт возьми, парень, должно быть, совсем уверился, что теперь-то ему хоть полчасика, да удастся все-таки сыграть с южанами. Придется его огорчить. Я внимательно смотрю на Кравченко. Может быть, я плохой психолог, но я не могу обнаружить в его взгляде ничего. кроме дружеского сочувствия, и еще тревоги; тревоги, вероятно, не за меня, — не такой уж он теленок, чтобы забыть так скоро о том, что недавно было между нами, но за команду, за Павла Матвеевича, который явно расстроен этим происшествием. Я знаю (и это знает всякий, кто играл в футбол), какое радостное волнение испытывает запасной игрок, когда ему, почти привыкшему к тому, что на поле он выходит не для участия в игре, а на всякий случай, для страховки, подчиняясь дисциплине, когда ему по какой-либо причине — пусть это будет решение тренера, усталость основного игрока или полученная им травма — вдруг представляется возможность сбросить тренировочный костюм и перед глазами десятков тысяч зрителей выбежать на поле и вступить в игру. Вот почему я чуть смутился, когда не увидел во взгляде Кравченко то, чего ожидал, и он тоже смутился на мгновение, потому, наверно, что понял причину моего смущения, и это было ему неприятно, а потом усмехнулся и легонько ткнул меня в бок — ладно, ладно, мол, всё бывает, сам играл, понимаю...