Я переступаю с ноги на ногу. Как это всё случилось? Южане подавали угловой удар, я кулаком отбил мяч и упал, но мяч тотчас же вернулся на штрафную площадку, отскочил от штанги и снова ушел бы в поле, если бы не Коля Ватников. И надо же ему было подвернуться в это мгновение; мяч попал в него и волчком завертелся па траве, в метре от линии ворот. Я лежал ничком и видел, как нога Элиавы. показавшаяся мне- огромной, сверху, шипами вперед, тянулась к мячу, а мяч всё вертелся и вертелся яростно...
Все произошло в течение секунды: нога Элиавы, гигантски увеличиваясь в размере, приближалась к мячу, еще мгновение, еще десятая секунды... я странным, судорожным движением дернулся на животе, головой вперед, и вытянул руки, и сразмаху наткнулся головой на ногу Элиавы, но рукой коснулся чего-то твердого, и это твердое поддалось прикосновению руки, и ощущение того, что оно поддалось, было последним, что я почувствовал перед тем, как потерять сознание.
Свист па трибунах не умолкает. Чего это они так рассвистались? Арчил смущенно разводит руками: судите, мол. Ах, вот оно что: зрители выражают свое неодобрение Элиаве, они думают, должно быть, что он умышленно ударил меня.. Попробуй объясни им, что Элиава ни в чем не виноват, попробуй втолковать семидесяти тысячам разбушевавшихся людей, что я сам нарвался на удар, что истошными криками: «С поля его, с поля!» они незаслуженно обижают Элиаву.
— Вы в состоянии продолжать игру?— спрашивает судья.
— Конечно.
Внезапная мысль мелькает у меня в голове.
— Отойдите,— сердито говорю я,— отойдите, нечего тут стоять.
Павел Матвеевич и Кравченко отходят за линию. Судья берет мяч и устанавливает его на вратарской-площадке; должно быть Беспрозванному придется выбить штрафной от наших ворот. Ладно, штрафной так штрафной, дело не в этом. Главное, что и я, и Арчил видны сейчас всему стадиону.
— Арчил, секунду,— говорю я.
Элиава останавливается. Я подхожу к нему и беру за руку. Он с недоумением смотрит на меня. Ничего, сейчас всё поймешь. Ага, свист стихает. Этого я и хотел.
Я долго трясу его за руку, трясу с таким жаром, как будто мы с ним не виделись пропасть времени, и он вдруг вспыхивает, и недоумение на его лице сменяется, улыбкой. А, понял, наконец? Да и не только он понял — зрители тоже поняли, они не свистят больше — наоборот, они аплодируют.
Арчил порывисто обнимает меня, и зрители приходят в такой восторг, что те, кто слушают трансляцию матча по радио, думают, небось, что забит гол. Впрочем, пусть думают. Диктор, конечно, нe замедлит сообщить им, что вместо мяча он видит в воротах «Монолита» только полтора-два десятка букетов.
— Тенора на нас, наверно, в обиде,— сказал Жорж, когда мы выстроились перед началом игры в центре поля и болельщики кинулись к нам с цветами. Цветочный церемониал длился, наверно, минуты три, и всё это время я вертел головой так, словно делал гимнастику для шейных мускулов: я ждал Люсю. Но ее не было. Были другие девушки. Были мальчишки. Был совсем крошечный карапуз, который, дотащив букет до середины поля, забыл, видно, кому мама велела его отдать, и долго стоял в растерянности, а потом уронил букет и заревел. Но Люси не было. Я ждал ее, даже когда на поле не осталось никого, кроме игроков, и Коля уже внимательно следил за подброшенной в воздух монетой. Я надеялся, что она, может быть, как и в прошлый раз, опоздает.
— Не несет?
Ну, смотри, пожалуйста, откуда он все знает, этот Серб? Что он, на перроне торчал, когда я провожал Люсю, что ли? Или просто достаточно было взглянуть на меня, чтобы понять, что я кого-то ожидаю?..
...Свисток. Ввинчиваясь в воздух, мяч круто идет вверх, но он не успевает еще достигнуть своей высшей точки, как судья вновь обрывает игру. Теперь уже южане бьют штрафной, кто-то из наших, кажется Жорж, толкнул противника без мяча. Еще один отчаянный бросок южан. До чего же им хочется отквитаться! Один мяч, всего один мяч.
А потом десять минут подряд я отдыхаю. Ровно десять минут — мои ворота, как и в прошлый раз, напротив восточной трибуны, и я все время слежу за часами. Стрелка движется медленно, очень медленно; кажется, она никогда не доползет до желанной цифры — восемь! Право, я не знаю, что труднее — сквитывать счет или удерживать его.
Мы забили гол в самом начале второго тайма. Это вышло так неожиданно, что не только я, но и публика сразу ничего не поняла: мяч был у Картуза на правом краю, почти у самого углового флага, и когда он ударил, то я расценил этот удар не как выстрел по воротам, а как обычную, даже не обычную, а трудную для приема подачу. И только через мгновение, когда всё вокруг загрохотало и загудело, и игроки — наши бегом, а южане медленно — повернули к центру, и Коля Ватников, подбежав к Картузу, пожал ему руку, только тогда я понял, что «вертун» скользнул-таки под руками вратаря в ворота. Вот тебе и Васенька Хлябич. А Серб еще приставал к нему в перерыве: «Ты не Картуз, а шляпа».