Десятки раз за годы своей футбольной жизни оставался я в воротах один на один с форвардами противника. Бывало, я терялся и тогда вдруг совершенно непроизвольно принимался выделывать какие-то нелепые телодвижения — сгибался, подпрыгивал на месте, дергался из стороны в сторону. Бывало, выскакивал из ворот и с мужеством обреченного, у которого остался только один шанс на спасение — вперед, кидался навстречу противнику. Бывало, сохранял самообладание и, выбрав наиболее удобную позицию, спокойно ждал решающего момента. Словом, разное бывало, но всегда я что-то делал, всегда — с большим или меньшим успехом — реагировал на опасность. Но в этот раз я сдался без борьбы, сдался еще до того, как Элиава успел занести ногу для удара. Это не была трусость. Но я как-то сразу надломился в эти секунды, я почувствовал вдруг, что не возьму этого мяча. Я не мог заставить себя сосредоточиться и не попытался присесть и спружинить ноги, чтобы в нужное мгновение одним толчком выбросить тело в воздух. Аккумулятор перестал внезапно давать искру. Аккумулятор «сел»!
Конечно, сравнение это (и сравнение, на мой взгляд, не столь уж далекое — ведь спортсмен и в самом деле напоминает собой аккумулятор, который «заряжается» на тренировке и расходует накопленную им энергию во время соревнования) пришло мне в голову позднее. когда, пытаясь доискаться до причин — «почему же я так неожиданно скис?»,— я вспомнил вдруг Секешфехервар, и штурм вокзала, и труп немецкого полковника в блиндаже под водокачкой, и внимательный взгляд комбата, листавшего пачку документов, взятых у мертвого полковника, и то, как комбат, сложив поспешно эти документы в сумку, сказал мне: «Балмашев, бери себе напарника и живо—в штаб дивизии!..»
Тот, кто бывал на фронте, знает, что пробираться из тыла на передний край не так страшно, как совершать обратный путь. Чтобы миновать зону пулеметного обстрела, мне с напарником пришлось проползти, вжимаясь в землю, метров двести вдоль железнодорожного полотна, а потом одним махом перескочить через насыпь и бегом, падая и спотыкаясь, преодолеть еще полкилометра открытого пространства, куда, правда, не доставали пули, но где зато было очень мало шансов спастись от осколков мин. И вот, когда всё это осталось позади и мы вышли на обсаженное деревьями шоссе и, скрутив папиросы, спокойно (так мне, по крайней мере, казалось) зашагали вперед, где-то далеко в стороне, в лесу, упали два немецких снаряда. И я, только что проделавший путешествие, во время которого меня могли в тысячу раз скорее убить, чем здесь, на этом шоссе,— я вдруг сказал своему спутнику: «Слушай, может, мы переждем, а?» Спустя несколько часов я, уже смеясь, рассказывал об этом комбату, но ему рассказ мой не показался смешным. «Нервы сдали, вот и всё,— сказал он.— Не хватило нервной выносливости, аккумулятор «сел», понимаешь? В этом, брат, ничего такого нету».
Не знаю, в самом ли деле возможно, чтобы аккумулятор «сел» вот так внезапно, но со мной это произошло. И я не шелохнулся и не поднял глаз, когда Элиава, наконец, ударил, и семьдесят тысяч зрителей на трибунах, будто по команде, дружно выдохнули: «Гха-а!», и я вдруг увидел мяч снова перед собой и понял, что Элиава попал в перекладину. Если бы Элиава в эту секунду не согнулся пополам и не закрыл бы от стыда и отчаяния лицо руками, то он забил бы все-таки гол, потому что мяч, отскочив от перекладины, опустился на землю рядом с ним. Но он был слишком подавлен своим промахом, чтобы сообразить тотчас же, какую он опять упускает возможность, и подоспевший Ватников выбил мяч высоко на трибуны.
Мне, по счастью, не пришлось больше вступать в игру. Едва мяч, выброшенный из аута, коснулся травы, как Ватников вновь отправил его на трибуны, и трибуны отозвались понимающим смехом. И вот прозвучал свисток, и могучая сила ребячьего восторга, перед которой оказалась бессильной рота милиционеров, лавой выплеснула мальчишек на поле из кратера трибун, и Коля Ватников, смущенно улыбаясь, пожал мне руку, и южане, выкрикнув нестройно «Физкульт-ура!», опережая нас, скорым шагом направились к тоннелю, и мы, не торопясь, двинулись следом за ними. Ребята шли не гуськом, спина в спину, как южане, которым не о чем было сейчас разговаривать, а кучками, по двое и по трое, потому что нашим-то как раз было о чем потолковать, и потолковать немедля, вот тут, на поле, не дожидаясь прихода в раздевалку. Были, конечно, и взаимные попреки, и Серб, конечно, цеплялся к своим партнерам, но попреки эти ничем не напоминали те колкости, какими обменивались ребята после проигрыша «Выстрелу», и тон был иным — озорным, снисходительным. Что ж, нынче можно было снисходительно относиться к ошибкам другого.