— Ты что кислый такой?— спрашивает меня Жорж.— Голова не болит? У Элиавы ведь нога чугунная.
— Нет, ничего, я в порядке.
Но я не в порядке. Я думаю: как всё изменилось. Вот ведь в прошлый раз в ворота мои попало три мяча, и несмотря на проигрыш, несмотря на уныние ребят, каким самодовольным, надутым индюком я ходил, какое у меня было праздничное настроение. А сегодня — победа сегодня мы сыграли под ноль, но сознание того, что мяч ни разу не пересек черту наших ворот, нисколько меня не успокаивает. Я один знаю, что произошло бы, если бы Элиава не ошибся на три сантиметра, если бы он хоть несильно ткнул мяч носком. Никто из ребят не подозревает, что это был потенциальный гол, гол, который не засчитывается команде судьей матча и зрителями, но который обязан засчитать себе сам вратарь. В особенности такой вратарь, который, быть может, не отдавая себе отчета — и пусть хоть это послужит ему маленьким утешением, — надеялся жить на проценты от старого капитала и считал себя персоной настолько значительной, что всякие попытки помочь ему в том, в чем он, несомненно, нуждался, принимал за оскорбление. Разве не был маркинский пенальти первым звеном в той цепи, которая замкнулась сегодня, за пять минут до окончания матча с южанами? Разве не был этот пенальти первым сигналом о том, что аккумулятор перестал давать «искру» и требует зарядки?
— А Мыльников, наверно, в «Южную звезду» переходить собирается,— громко, но скорее, впрочем доброжелательным, чем ехидным тоном говорит Серб.— Глядите, какой грустный. Что, футболист, проиграли ваши, а?
Мыльников ненатурально, через силу улыбается. Он-то что?
— Никитушка, — продолжает Серб, обращаясь к Колмакову,— а тебя знаменитости твои что-то забыли. Вторую игру ни одного писателя в раздевалке не видать.
— Они боятся, что ты их вытолкаешь,— усмехается Жорж.— Никита передал им, наверно, твои угрозы:
— Дело будут писать,— не вытолкаю, — миролюбиво говорит Серб.— А тебе тоже, между прочим, Жоржик, не мешало бы что-нибудь такое в красках изобразить: ну, травка, деревца, облачка там разные, а Картуз подает корнер. Вот это была бы картина.
До чего же Серб сегодня великодушен!
Я выхожу из раздевалки.
...— Честное слово, напишу,— слышу я голос Глассона. Он стоит у входа в тоннель, рядом с Павлом Матвеевичем, и оба они нещадно дымят папиросами. Я в темноте, и видеть меня они не могут.— Честное слово, напишу, это отличная тема, а, Паша?
Павел Матвеевич утвердительно кивает головой.
— Отличная тема, сформулированная в двух словах: в спорте должно быть соперничество, но не должно быть вражды. Так?
— Согласен.— говорит Павел Матвеевич,— но с одним добавлением: в советском.
— Что в советском?
— В советском спорте. Так будет точнее.
— Резонно. И начать прямо с Балмашева. Верно? Пример достаточно убедительный.
Пример с Балмашевым? Какой пример? В советском спорте должно быть соперничество, но не должно быть вражды? Но какое отношение это имеет к Балмашеву? Ах, вот оно что: Глассон собирается писать о паре Балмашев—Кравченко; о паре, которая не соперничала, но враждовала между собой, и враждовала потому только, что к этому стремился, на это вызывал своего соперника Балмашев. Итак, старт был: «С поля битвы — на поле стадиона!», а финиш будет: «О скромности и зазнайстве» или как-нибудь иначе, но в этом же примерно роде. Ну, что ж, как ни обидно, но Глассон прав, и нетрудно понять, почему Павел Матвеевич не возражает ему.
Теперь они говорят о Мыльникове.
— Как твое мнение, Паша, я никак не могу раскусить, в чем тут дело: старался парень вовсю, а игра у него не клеилась?
— Да... — Павел Матвеевич задумывается.— Да, он действительно старался и играл индивидуально хорошо, но... как бы тебе объяснить, он был слишком одинок на поле. Понимаешь: ребята, сами того не замечая, психологически не могли играть с ним. Конечно, он получал мячи, и сам отдавал, и бил, но он еще не настолько сблизился с коллективом после той истории, чтобы составить с ним в игре одно целое. Включая Мыльникова в состав, я шел на риск, но это был оправданный риск. Еще игра, две, и Мыльников станет прежним Мыльниковым и для зрителей, и для команды. Только вот писать об этом не надо. Хорошо?
— Ну, что ты, Паша, я и не собирался. А вы, значит, послезавтра в Ленинград? На две игры, да? Смотрите, чтобы без трех очков не возвращались. Ну, будь здоров, старина, я еще хочу к ребятам забежать, поздравить. Привет!