За стеной гулко топочут по деревянному полу шаги — это кто-то из футболистов, и он уже в бутцах,—а потом мягкой, почти неслышной походкой (мягкой по сравнению с тяжелой поступью футболиста) проходит навстречу еще кто-то.
— А-а, Владик, привет. Как жизнь?
Я поднимаю голову. Владик — это, наверно, Кравченко.
— Да как сказать: вот сезон снова. И сессия снова.
Да, это голос Кравченко. Вратаря и студента Кравченко. А кто второй?
— Чорт возьми, сессия у тебя не ко времени.
— М-да. Или сезон не ко времени. Одно из двух.
Они расходятся.
— Да,— говорит Ватников, будто разговор за стеной напомнил ему о чем-то. — Я и забыл совсем. Он и про тебя спрашивал. Ну, Семен Ефимович. А как, говорит, солдат наш с Кравченко дружно живет, не ссорится?
Я отворачиваюсь. Присущая Ватникову прямолинейность кажется мне на этот раз неуместной. Во всяком случае для такого разговора он мог выбрать время, когда мы останемся наедине.
— Ну и что же ты ответил?
— А что я мог ответить? Нет, говорю, пока не замечается.
Гм! Не ссорюсь ли я с Кравченко? Что ж, пожалуй, Ватников ответил правильно,— пока не ссорюсь. Дружно ли я с ним живу? Нет, не очень. Но ведь наши отношения вообще никогда не были дружескими. В ту пору, когда я уже «сторожил» ворота сборной Союза, Кравченко только пробовал свои силы в клубных командах «Монолита», и, хотя я старше его всего на пять лет, он был для меня тогда всего-навсего способным юнцом, которому надо иной раз по праву мастера кое-что посоветовать, кое-что показать, похвалить иногда, но с холодком, чтобы не зазнавался — и только. Позже, на фронте, проглядывая газеты, я встречал его имя в футбольных отчетах. Судя по этим отчетам, Кравченко быстро завоевывал себе признание. Коля Ватников в своих письмах отзывался о нем тоже весьма лестно, так что иногда мне начинало казаться, что Коля расточает свои похвалы с намерением заранее подготовить меня к тому, что по возвращении мне придется всерьез считаться с Кравченко.
Когда я вернулся с фронта, Кравченко встретил меня внешне приветливо и дружелюбно, как и полагается встречать фронтовиков, но мне показалось, что за этой внешней приветливостью скрывается настороженность и что ему хочется поскорее выяснить, с какими намерениями и планами я возвратился: рассчитываю ли вновь занять свое место, на котором он четыре года подряд достойно меня заменял, или не пожелаю сразу рисковать и предпочту осмотреться, выждать, а то и просто удовлетворюсь скамейкой за воротами в надежде, что когда-нибудь представится случай сыграть разок-другой за основной состав.
И хотя я вернулся в Москву поздней осенью, когда футбольный сезон уже кончился и я не мог видеть Кравченко на поле и оценить его игру, и хотя я сразу постарался дать ему понять, что все эти годы он был, так сказать, врио — временно исполнявшим мои обязанности, пока сам я делал своё дело на войне,— несмотря на всё это, я в первую же свою встречу с Кравченко почувствовал, что дистанция, некогда разделявшая нас, теперь заметно сократилась, и сократилась не только потому, что не ощущалась больше разница в возрасте.
«Здорово, Дюша!» — сказал мне Кравченко, и простое это обращение показалось мне тогда чрезмерно фамильярным, почти оскорбительным, и только позже я понял, что Кравченко вовсе не имел намерения обидеть меня или специально подчеркнуть, что времена переменились и мы теперь с ним равны.
— Здорово, здорово!— ответил я небрежно.— Читал про твои успехи, как же. Вижу — не оскудевает «Монолит» вратарями.
Я глядел на Кравченко с ощущением, какое бывает, вероятно, у человека, который, вернувшись после многолетней разлуки домой, с удивлением узнает вдруг в парне. открывшем ему дверь, соседского мальчишку, которого он раньше не замечал вовсе и о котором, наверно, и не вспомнил бы, если бы тот не попался ему на глаза. Раньше это был мальчишка. как мальчишка, вихрастый, непослушный, в неизменно запачканной после дворовых забав одежде, и ревевший благим матом, когда его за какую-либо провинность лупцовала мать, а теперь он разговаривал басом, курил, сам платил за электричество и флиртовал по телефону с девушками и был, небось, главой семьи.