Я меряю шагами раздевалку и вспоминаю о том, как полтора года назад наш комбат вдруг вызвал меня под вечер к себе, в блиндаж. Он хорошо относился ко мне, наш комбат, и хотя я ни разу не давал ему повода сделать мою фронтовую жизнь более легкой и безопасной, чем у остальных бойцов, да и сам он никогда не пошел бы на это, все же он покровительствовал мне в каких-то мелочах, и в часы затишья, ночами, мы часто сидели с ним на батальонном КП и вспоминали о прошлом, о былых футбольных битвах, и он, выказывая хорошую память и неплохое знание игры, говорил мне: «Да, здорово ты — семь пенальти за один сезон взял, я, брат, помню. Вот погоди, если попадем на отдых или переформирование, я тебе тоже постукаю по воротам. Забью, ей-богу, забью...»
В тот вечер я пришел к нему на КП, в только что отбитый у немцев просторный, уютный блиндаж, и когда я, постучав, открыл дверь, комбат, сидевший на корточках у трофейного радиоприемника, раздраженно замахал на меня руками. Из приемника вырывалось какое-то шипение, хрип, страшно знакомый голос быстро говорил что-то, и комбат, жестом пригласив меня подсесть к нему, прошептал: «Поймал кубок. Два — один, ваши ведут. Слушай». Я присел рядом. «...Вы слышите, как реагируют на этот удар трибуны? Да, это был непростительный мазок, упущена верная возможность сравнять счет... Вот Кравченко разбегается... Мяч в воздухе, он опускается в центре поля, но кто-то из ленинградцев выбивает его за боковую линию... Сейчас будет вброшен аут. Напоминаю, что счет попрежнему 2:1 в пользу «Монолита». Вот мяч попадает к Сербину. Он хорошо проводит его по центру поля... Передача к Терентьеву. Терентьев входит с мячом в штрафную площадь, надо бить. Удар...» Страшный удар! Приемник замолк, блиндаж заходил ходуном, сверху сквозь щели в бревнах посыпалась земля. Опять удар, и опять! Еще удар! Я бросаюсь к двери, но комбат хватает меня за руку: «Куда? Артналет, не видишь. Сиди». И мы сидим и ждем с нервной дрожью следующего снаряда, и где-то далеко-далеко и Москва, и Центральный стадион, и матч, и диким, странным, немыслимым кажется, что только минуту назад нам рассказывали о том, что мяч попал в штангу, и это нас трогало и волновало...
Дверь приоткрывается, я останавливаюсь: не нужно, чтобы кто-нибудь понял, что я сильно нервничаю — ни свои, ни чужие...
— Ты что это, Андрей?— Павел Матвеевич, наш тренер, входит в комнату.— Почему на поле не вышел?—Он внимательно смотрит на меня.— Нервничаешь?
— Нервничаю, Паша,— говорю я.
Павел Матвеевич опытный футболист. Он не говорит мне нелепых утешительных фраз, вроде: «зря нервничаешь» или «возьми себя в руки». Он понимает, что нервничаю я не зря, а в руки себя я постараюсь взять и без чужих советов. Он говорит только:
— Я хотел напомнить тебе, чтобы ты внимательно следил за Шмелевым. Он опасен на прорывах, но мяч почти всегда отпускает далеко от себя. Поэтому, когда мяч у Шмелева, надо всегда быть готовым к выходу.
— Понятно,— говорю я.
— А Маркин наоборот. Он сразу обрабатывает мяч и бьет с ходу, не задерживаясь. Значит, если мяч у Маркина, следует немедленно ждать удара.
— Ясно, Паша.
У Павла Матвеевича нелегкое положение, и я очень хорошо понимаю его. До сорок первого года он сам играл в нашей команде полузащитником, играл хорошо, надёжно, и ребята и сейчас относятся к нему с уважением, но это не совсем то уважение, какое ему нужно. Его уважают больше как футболиста, как недавнего партнера по играм, чем как тренера. Вот почему я, да и другие «старики», называем его при молодых только Павлом Матвеевичем и никогда— Пашей. Но сейчас мы вдвоем..
— Народу много?—спрашиваю я.
— Полно! В раздевалку прямо-таки невозможно протиснуться. Штурмуют двери; каждому, видишь ли, обязательно надо повидать ребят, что-то такое посоветовать, подсказать...
— Наши заводские? .
— Ну, да. Старик Лебеденко, знаешь, мастер инструментального, так он смену кончил и прямо сюда— грязным, в спецовке, все от него так и шарахаются. Ко мне добраться не может, в толпе затерли, кричит: «Паша, чтобы три штуки, не меньше, три штуки». Вот старый чорт.
Он улыбается. Я пристально смотрю на него. Почему всё-таки он поставил меня на сегодняшнюю игру? Верит ли он, что после двухмесячной тренировки на юге я вернул себе прежнюю форму? Убежден ли в том, что я и после четырехлетнего перерыва все равно сильнее Кравченко? Как бы то ни было, а сейчас не время выяснять это.
— Надо итти, Андрей...— Павел Матвеевич поднимает руку с часами. — Без пяти... гонг был.