Я тщательно вымачиваю перчатки под краном. В мокрых перчатках играть удобнее, влага придает им цепкость, резина плотнее облегает руки.
Мы выходим в коридор. Ребята толпятся у входа в тоннель. Сиреневые фуфайки «Выстрела» перемешались с нашими — ярко-оранжевыми. Тренер «Выстрела» внимательно наблюдает за мной, ему хочется узнать — кто сегодня играет у нас в воротах — на тренировку выходил Кравченко.
— Давай, давай, ребята,— торопит Ватников.
Я становлюсь ему в спину. Отсюда виден кусочек трибун. Ага, уже объявляют составы команд. Так: «...левый крайний мастер спорта Андрей Шмелев, тренер команды...». Смотри-ка, оказывается, Шмелев—мой тезка? Я и забыл. «Фуфайки оранжевые, трусы черные». Ага, это про нас. «Вратарь — мастер спорта Андрей Балмашев...».
— Поаплодируем?
Голос сзади. Это, конечно, Серб.
Поаплодируем, поаплодируем. Я сам, своими ушами слышу аплодисменты, такие аплодисменты, что нельзя даже разобрать фамилии, названной второй. Нет, меня не забыли в Москве, и третью фамилию не разберешь, если не знал ее раньше. И четвертую. Только когда дело доходит до Колмакова, шум на трибунах несколько стихает. Ах, чорт! Помнят ведь, а? Помнят.
— Да-а, Кравченко не слыхал таких аплодисментов...
Кто это сказал? Кто-нибудь из «выстреловцев» что ли? Но некогда некогда уже гадать, кто это сказал. Вот она — сирена. И сразу радиомарш, знакомый до каждой ноты марш, тот самый, под звуки которого пять лет назад я последний раз выходил на поле. «...Эй, вратарь, готовься к бою, часовым ты поставлен у ворот!» И пластинка, может быть, та самая, и человек, что запускает ее перед микрофоном, тот же.
Коля, обернувшись ко мне, выразительно кивает головой. Мы выбегаем из тоннеля. Аплодисменты, крики, мальчишечий свист, то ли приветственный, то ли осуждающий — не понять. Я жадно верчу головой по сторонам. До чего же огромен, до чего красив этот стадион. Сколько лет я не видел его таким, только в сорок втором я приезжал в Москву после ранения, в отпуск, и пришел сюда, и меня долго не хотели пускать — здесь стоял зенитный дивизион и все вокруг было перекопано, а трибуны затянуты маскировочной сеткой — он был слишком хорошим ориентиром, наш Центральный стадион...
Мы останавливаемся на центре. Снова, как и в те прежние, довоенные годы, кидаются на нас фотокорреспонденты и — кто с колена, кто стоя — щелкают, щелкают без конца. Один подходит ко мне совсем вплотную, так что на снимке, наверно, получусь только я, — и щелк... Завтра, небось, в «Вечорке» дадут: «Андрей Балмашев—вратарь команды «Монолит», участник Великой Отечественной войны...» А может, и не дадут, все равно надо запомнить лицо этого фотографа, потом попрошу у него карточку.
Коля уже рядом с судьей, выбирает сторону. Какая-то запоздавшая девушка подбегает к нам, сует мне в руки букет цветов. Я неловко беру его, роняю — отвык я от цветов, — а когда поднимаю — девушка уже бежит прочь. Я только и успеваю заметить, что она в костюме светлошоколадного цвета.
Ага, надо занимать места. Мы играем против солнца. Что ж, сыграем и против солнца и против «Выстрела». Я почти спокоен. Прыгаю в воротах, стараясь коснуться рукой перекладины. Это немного провинциально и старомодно, но мне необходимо размяться, ведь на тренировку я не выходил. Свисток!
Мяч сразу переводится на нашу сторону, но Игорь Беспрозванный спокойно отбивает его на центр. Снова мяч идет к нам и снова возвращается в центр. Оранжевые и сиреневые фигурки мечутся в свежеочерченном мелом круге, как будто по правилам игры они не должны выходить за пределы этого круга. Вот наконец-то! Кажется, Мыльников,— я не вижу хорошо из-за солнца, — потащил мяч по левому краю к воротам «Выстрела». Да, так и есть — это Мыльников. Ого! Он неплохо финтует, этот малец. Обошел одного, другого, передал в центр. Ну же! Ленивой походкой, не спеша, игроки возвращаются на центр — верный признак того, что мяч пробит мимо. И теперь мне ясно, кем именно пробит. Серб, ожесточенно жестикулируя на ходу и мотая от злости головой, долго кого-то ругает. Ну, конечно же: смазал Жорж.
До конца тайма я взял только один трудный мяч. Беспрозванный промахнулся, и, пока он поворачивался, чтобы достать мяч, Шмелев успел выскочить вперед. Он мчался к воротам — черноголовый, кривоногий, с нелепо растопыренными руками, надвигаясь на меня, как танк на окоп, и я, уловив мгновение, когда Шмелев занес ногу для удара, упал и успел отвести мяч кончиками пальцев за лицевую линию.
Что тут делалось! Честное слово, ради одного такого мгновения стоит быть вратарем. Пусть самым неудачливым, несчастливым вратарем, но ради одного такого мгновения стоит: ощущать, как, покорный прикосновению твоих пальцев, мяч, пущенный в ворота всем весом вложенного в удар тела, уходит мимо ворот и обезвреженный, безопасный уже вертится на одном месте в песчаной яме для прыжков; слышать ликующий вопль трибун, довольных и тем, как ударил форвард, и тем, как парировал этот удар вратарь; видеть, поднявшись с земли, сконфуженную физиономию провинившегося защитника и утешить его взглядом, чуть-чуть укоризненным, чуть-чуть снисходительным, чуть-чуть торжествующим: «Ничего, дружок, с кем это не случаемся, видишь, я ведь исправил твою ошибку».