Какой противный звук у судейской сирены! Маркин не спеша, боком подходит к мячу. Я внимательно слежу за его ногами. Он чуть-чуть семенит на месте, потом убыстряет шаг, правая нога его отстает, н-ну... Я падаю, мяч с легким шумом, с дуновением проносится надо мной. Гол!
Маркин неторопливой рысцой бежит к центру. Ватников выбивает мяч из ворот. Ах, будь оно все неладно. Я ведь точно рассчитал бросок: и высоту полета мяча угадал и направление. И всё-таки гол.
Наши кидаются в атаку. Коля Ватников, оставив свое место, уходит далеко вперед, на половину «Выстрела». Он в сущности играет сейчас по старой системе — три хавбека в одну линию. Все равно, как проигрывать — на один или на два мяча, но зато пока у ребят есть запал, есть злость, можно рассчитывать, что нам удастся переломить игру и сравнять счет. И психологически это тоже верно: хотя наш центр обнажен, тройка форвардов «Выстрела» все-таки оттягивается назад, поближе к своим воротам. Не Ватников сейчас держит центра нападения «Выстрела», а центр нападения держит Ватникова. А это уже на пользу нам.
Интересно, что сейчас говорят обо мне на трибунах. Иные, небось, ругают, иные соболезнуют: «Эх, мол, Андрей, Андрей, что же ты...» Удивительно, до чего фамильярен футбольный болельщик. Я помню, как однажды, выйдя после матча незамеченным из раздевалки — это еще до войны было,— услыхал спор: «Да, если бы Андрюха не пропустил второй мяч...» «А я вам говорю, что Андрюха не виноват, такие мячи вообще не берутся...» Я присмотрелся к говорившим: все это были люди солидные, немолодые, в шляпах, и ни одного из них я прежде в глаза не видел. А вот нате же, говорят обо мне, как о старом приятеле: Андрюха виноват, Андрюха не виноват, Андрюха, Андрюха...
Что там происходит на левом краю? Ватников подбегает к Мыльникову, что-то говорит ему, тот огрызается, потом не спеша, пожав плечами, переходит линию поля. Игра продолжается. Мыльников, глядя в землю, идет по беговой дорожке к тоннелю. Что с ним произошло? Судорога? Непохоже. Судья тоже не делал ему никаких замечаний. Может быть, трусы разорвал или бутцы развязались? Но это же легко поправимое дело, на это нужна минута, а он идет медленно, точно ему ни до кого и ни до чего нет дела и точно он не собирается возвращаться на поле.
Мыльников скрывается в тоннеле. Я вижу, что и Павел Матвеевич смущен; он торопливо сует в рот очередную папиросу, а сам напряженно смотрит: не покажется ли Мыльников снова. Ну и дела: проигрывая, за одиннадцать минут до конца, остаться без форварда. И ведь запасного выпускать больше нельзя.
А затем произошло то, что можно было предусмотреть, но нельзя было предотвратить. Словно тайные силы природы согласовали свои действия со Шмелевым, словно он заранее знал, что порыв ветра приостановит полет мяча к нашим воротам и заставит его неожиданно опуститься ему под ноги. Я стоял в воротах, уверенный в том, что мяч перескочит через перекладину, но он, встретив на своем пути тугой поток воздуха, почти отвесно скользнул вниз, и Шмелев, бывший неподалеку, несильным ударом направил его в угол. В падении я успел только коснуться мяча пальцами и сейчас же грохнулся оземь, и Павел Матвеевич в сердцах сам сквозь сетку ткнул мяч носком ботинка, и мяч неторопливо покатился из ворот. Три — один! Не нужно даже смотреть на башню. Три — один!
Мы уходим с поля усталой, развинченной походкой. «Сиреневые» тоже не торопятся, но совсем по другой причине. Победителю нет расчета покидать поле вместе с побежденными; если круг почета положено совершать только обладателю кубка, то почему бы после выигрыша рядового матча первенства не назвать путь от центра поля до тоннеля «прямой почета»? И Ватников ускоряет шаг: ребята из «Выстрела» заслужили аплодисменты, пускай получают свое.
Я спрашиваю у Жоржа, который идет позади меня:
— Что случилось с Мыльниковым?
Он отвечает шёпотом:
— Николай выгнал.
Капитан удалил своего же игрока? Удалил в тот момент, когда счет для нас был проигрышный? Это первый случай на моей памяти.
Моясь под душем, я стараюсь осмыслить происшедшее. Имеет ли право кто-нибудь обвинять меня в том. что матч проигран по моей вине? Могу ли я сам упрекнуть себя в этом? Да что сам! Вот ведь и Серб, который бывало даже после выигрыша всегда отыскивал повод, чтобы упрекнуть меня в ошибке, которая только случайно, по его мнению, или благодаря вмешательству защиты не завершилась голом,— даже Серб и тот, при всей своей придирчивости, не говорит мне сегодня ни слова в упрек. И может ли быть иначе? Кому, к примеру, придет в голову требовать от вратаря, чтобы он непременно брал пенальти? Можно иной раз на счастье отбить, но это такое счастье, которое нужно скорее искать в ногах того, кто бьет пенальти (для него, конечно, это счастье оборачивается несчастьем), чем в руках вратаря. Тем более, что, по теории, «одиннадцатиметровые» вообще не берутся.